Аваддон-Губитель
Шрифт:
Он собрался начать, уже заправил лист бумаги в машинку, но почему-то медлил, и взгляд его бесцельно блуждал по комнате. Потом остановился на машинке. «Olivetti», — с нежностью подумал он. Наконец он как будто решился и написал: «Не будем забывать советов Фернандо». В это время принесли почту. Он бегло взглянул на конверты и все же решился открыть один — большой, из США, с работой Лилии Страут о Зле в «Героях и могилах». Эпиграф из Библии (Сирах 3,21) гласил: «Чрез меру трудного для тебя не ищи, и что выше сил твоих, того не испытывай». Он задумался. Потом вынул лист из машинки.
—
— Я не настолько туп.
— Кто он — Эрнесто Сабато?
— Мои книги были попыткой ответить на этот вопрос. Я не собираюсь заставлять вас их читать, но, коль хотите узнать ответ, вам придется это сделать.
— Можете ли вы сообщить нам что-нибудь о том, что пишете в настоящее время?
— Пишу роман.
— Название уже есть?
— Обычно оно у меня появляется в конце работы над книгой. А пока колеблюсь. Возможно, «Ангел тьмы» или «Аваддон-Губитель».
— Довольно мрачные оба, черт возьми.
— Да уж.
— Мне бы очень хотелось услышать ваши ответы на ряд вопросов. Что вы думаете о латиноамериканском буме? Считаете ли вы, что писатель должен быть ангажирован? Какие советы дадите вы начинающему писателю? В какое время дня вы пишете? Предпочитаете ли солнечные дни или пасмурные? Отождествляете ли себя со своими персонажами? Описываете ли собственные переживания или их сочиняете? Что вы думаете о Борхесе? Должен ли художник быть абсолютно свободен? Есть ли польза от конгрессов писателей? Как бы вы определили свой стиль? Что вы думаете об авангарде?
— Знаете, друг мой, не будем заниматься глупостями и раз навсегда скажем правду. Но именно — всю правду. Я хочу сказать, поговорим о храмах и борделях, о надеждах и концлагерях.
Во всяком случае, я не настроен шутить потому, что должен умереть.
Тот, кто бессмертен, может себе позволить роскошь продолжать молоть чепуху.
Я же не могу, дни мои сочтены (и впрямь, дружище журналист, скажите, положа руку на сердце, у кого из людей дни не сочтены)
и я хочу подвести итог,
чтобы посмотреть, что останется от всего этого
(яблоки мандрагоры или бумагомаратели)
и правда ли, что боги сильнее,
чем черви,
которые вскоре будут жиреть на моих останках.
Я не знаю, я ничего не знаю (зачем вас обманывать),
я не так кичлив и не так глуп,
чтобы провозглашать превосходство червей.
(Оставим это для доморощенных атеистов.)
Признаюсь вам, сюжет меня волнует,
ибо гроб,
и катафалк,
и прочие гротескные причиндалы смерти —
это наглядное свидетельство нашей бренности.
Но как знать, как знать, сеньор журналист…
Возможно, боги не снизойдут, не унизятся
до столь грубой демагогии,
чтобы стать для нас ясными и понятными,
и встретят нас зловещими зрелищами,
когда будет произнесено последнее слово
и наше одинокое тело
навек будет предоставлено самому себе
(но, заметьте, предоставлено всерьез, а не так, понарошку, несовершенно и в итоге без толку, как бывает в жизни)
и будет ждать
атаки бесчисленных
червей.
Так поговорим же без страха,
но также без претензий;
поговорим запросто,
с известной долей юмора,
чтобы он скрасил понятную патетику темы.
Поговорим
Я имею в виду
об этих проблематичных богах
и бесспорных червях,
об изменяющихся лицах людей.
Не так уж много я знаю об этих любопытных проблемах,
но что я знаю, то знаю твердо,
ибо это мой собственный опыт,
а не истории, вычитанные в книгах,
и я могу говорить о любви или о страхе
как святой о своих экстазах
или цирковой фокусник (в домашнем кругу, среди надежных людей)
о своих трюках.
Ничего другого не ждите
и не критикуйте меня потом, не будьте зловредными, черт возьми.
И мелочными.
Предупреждаю, будьте поскромней,
ведь вы тоже предназначены (траляля, траляля, траляля)
кормить вышеупомянутых червей.
Так что за исключением безумцев и невидимых богов
(быть может, несуществующих)
все прочие поступят разумно, слушая меня пусть не с почтением,
но хотя бы со снисхождением.
— Многие читатели недоумевают, сеньор Сабато, как это получилось, что вы посвятили себя физико-математическим наукам.
— Объяснить это проще простого. Кажется, я вам уже рассказывал, что в 1935 году бежал от сборища сталинистов в Брюсселе — бежал без денег, без документов. Кое-какую помощь мне оказал Гильермо Этчебере, он был троцкист, и некоторое время я мог ночевать в мансарде Ecole Normale Sup'erieure, rue d'Ulm. Вспоминаю, как будто это было сегодня. Большая кровать, но центрального отопления там не было, я влезал через окно в десять часов вечера и ложился на двуспальную кровать консьержа, славного человека, но зима была жестокая, отопления нет, так что укрывались мы многими слоями газеты «Юманите», и каждый раз как повернешься, раздавался шорох газет (я и сейчас его слышу). Я пребывал в большом смятении и не раз, бродя по берегу Сены, думал о самоубийстве, но вы не поверите, мне было жаль беднягу Лермана, консьержа эльзасца, дававшего мне несколько франков на сандвич и кофе с молоком, — понимаете, это был полный крах, и так я перебивался, пока не стало невтерпеж, и тогда с большими предосторожностями я украл в библиотеке Жибера трактат Бореля [217] , трактат по математическому анализу, и когда, сидя в каком-то кафе, начал его изучать, — снаружи было холодно, а я пил горячий кофе, — я задумался о тех, кто говорит,
217
БорельЭмиль (1871—1956) — французский математик.
что этот пестрый рынок, в котором мы живем,
образован из единой субстанции,
претворяющейся в деревья, в преступников, в горы
с намерением скопировать некий окаменевший
музей идей.
Уверяют
(древние путешественники, исследователи пирамид, люди, видевшие это во сне, некоторые мистагоги [218] ), что это некое потрясающее собрание недвижимых, статичных объектов: бессмертные деревья,
окаменевшие тигры,
218
Мистагог— руководитель языческих мистерий.