Аут. Роман воспитания
Шрифт:
– Тут деревня. Отдадим. Будут рады.
Всей деревни было – полтора десятка круглых тростниковых хижин на красноватом песке вокруг огромного акажу с развесистой кроной. Деревня мигом собралась вокруг пришельцев – впереди дети, за ними взрослые. Георга здесь знали, хлопали его по плечу, что-то кричали ему, гортанно смеялись. Он подошел к старику в бежевых кримпленовых брюках, едва прикрывавших худые колени, и сказал на ронга:
– Это тебе, Шимойу.
– Большая рыба! Очень большая рыба! Со Жоржи принес большую рыбу! Очень большую
Георг положил рыбу на песок. Из хижин выходили еще люди, подходили ближе, восхищались.
Толпа переместилась от Ингрид с Георгом к рыбе. Ее щупали, хлопали по чешуе, ей радовались. Потом дораду оттащили к хижине Шимойу.
– Он оставит ее себе или поделится? – спросила Ингрид.
– Поделится, – сказал Георг.
Они подошли к толпе, облепившей вход в хижину старика. Рыба лежала на песке, над ней уже зароились жирные мухи. Толстая негритянка в выцветшей капулане села на корточки и ржавым ножом с деревянной ручкой принялась сдирать с рыбы чешую. Дети таскали пальмовые ветки для костра.
– У меня во рту пересохло, – сказала Ингрид. – Попроси воды.
Георг что-то сказал старику, тот гортанно прокричал домочадцам, и из хижины вынесли тыквенную плошку, в которой плескалась теплая вода.
– Пей медленно, а то снова захочешь, – предупредил Георг.
Пока Ингрид, морщась, цедила воду, он что-то опять сказал туземцам, те закивали и, в свою очередь, что-то строго сказали детям. Через пять минут у ног рыбаков стояла корзина, в которую дети сносили плоды: манго, папайю, масалу, апельсины.
– Наш завтрак, – сказал Георг, поднимая корзину. – Все, больше не надо. До свиданья! – он помахал туземцам рукой, и датчане отправились обратно к берегу.
Жители проводили их до дороги, а дети увязались было дальше, но Георг что-то строго им крикнул и они отстали.
Датчане сели в тени пальмы и принялись завтракать.
– Здесь, наркота, жизнь другая, – задумчиво произнесла Ингрид, разламывая желтый плод папайи.
– Жизнь как жизнь, – ответил Георг.
Он полулежал, прислонившись к стволу, смотрел в океан. Легкий шорох послышался сверху.
– Обезьяны! – шепнула Ингрид.
– Дай им апельсин.
По стволу пальмы спускался крупный самец, за ним на некотором отдалении – самочка с детенышем на груди. Ингрид кинула вверх апельсин, но самец ловить не стал, подождал, пока тот упадет на песок, спустился, взял, вскарабкался обратно и исчез в ветвях.
– Брось самочке, пока он не видит. Увидит – отберет.
Ингрид протянула апельсин обезьяне, та, озираясь, спустилась, вытянула морщинистую ладонь, поднялась по стволу и, быстро очистив шкурку, съела.
Георг перевернулся на бок.
– Скажи, наркота, эти твои глюки – хорошо было?
– Нет.
– А какие они были?
– Всякие. Чаще всего море. Желтая подлодка всплывает. Я смотрю с берега, ну, стоя на берегу… а одновременно стою и на ней тоже. Возле рубки рядом с Ринго. Меня – двое: один здесь, другой там. Ринго машет мне, тому, что на берегу, типа – давай! Типа – all we need is love [2] , и типа – love is all we need [3] .
2
Все, что нам нужно, – это любовь (англ.).
3
Любовь – это все, что нам нужно. – Слова из припева одноименной песни The Beatles из альбома Yellow Submarine.
– ЛСД?
– ЛСД.
– С водкой так не бывает.
– С водки не обоссышься?
– Ну ты сказал! Можно и с водки. Не жалеешь, что завязал?
– Нет.
– Так ведь клево же!..
– Не клево.
– Что – не клево?
– Себя типа убить хотел. Чего клевого? Гашиша как-то дунул без меры, ну и типа – иду по лесу, лес такой… Не густой. Редкий лес, сосны, песок… А тут типа из-за сосны тоже я. Я в первого меня стреляю… Хе-хе! Из пушки. Откуда пушка? Хер разберешь. – Георг скруглил пальцы, показывая диаметр ствола. – Кишки вылетают. Дыра насквозь – дымится! Такая дыра! – Георг скруглил пальцы пошире. – Голову можно всунуть! Или там иду по Христиании. Вдоль берега. Трое черных подваливают. К себе тащат. А там другой я сижу. Я им, ну это… себя насиловать велю. Сам сигару закуриваю, гляжу, как те меня по очереди в задницу пялят. Жуть. Хе-хе.
– Ух ты.
– А раз ширнулся. Зашел в церковь. На Стрегет, знаешь? Где концерты.
– Ну.
– Сел! А сам типа себя за ребра на хорах крюком присобачил. Внизу – люди сидят, типа глаза утирают. Орган слушают. Мессу, что ли. А нас даже трое: один под потолком болтается, из ребер кровь – на пол. Хлещет. Другой руки вытирает от крови. Третий – за органом руками-ногами. Наяривает.
– Это шизофрения, наркота! Ты – шизофреник! Сзади послышалось шуршание, Ингрид обернулась – никого.
– Тут, наверное, змей полно?
– На прошлой неделе удава поймали. Три метра. Красавец. Вон там, – Георг показал в сторону воды.
Начался отлив.
– Я, наркота, змей боюсь.
– Ладно, скоро поедем.
– А хорошо здесь. И негры прикольные. Мы им рыбу – они нам фрукты. И никаких бабок, наркота, никаких кредиток!
Опять шуршание. Ингрид вскочила. Метрах в десяти от них застыла стайка обезьян, полдюжины, если не считать детенышей на шее у самок.
– Чего они?
– Апельсинов им дай.
Ингрид стала бросать апельсины, но мартышки успели подобрать только один. Вдруг заверещали, метнулись в сторону, взобрались на пальмы.
– Чего они?
– Это, верно, негры идут. Они негров боятся.
И точно, вдалеке за кустами Ингрид увидела три курчавые головы. Мелькнули и исчезли.
– Они белых не боятся. Местных боятся. Борьба за выживание, – сказал Георг.
Он привстал. По песку крадучись к ним шли трое негров – босые, в линялых камуфляжах. У каждого у бедра болталось по «Калашникову».