Аустерия

Стрыйковский Юлиан

— Когда стемнеет, — гусар перешел на шепот, — я сразу уйду.

— Э-э-э, — поморщился старый Таг, — в такую погоду? Под такой дождь?

Снова с громким топотом промчались конники. Снова с раскатистым «ура!».

— Что они там кричат? Зачем? Из-за полутора гусар устраивать такой тарарам! Видно, они тоже только еще учатся воевать. На наших бородах учатся стричь. Теперь дитя малое может выиграть войну. Пока никто еще ничего не умеет.

Уже начало смеркаться.

Выстрелы смолкли. Топот лошадиных копыт стих.

Старый Таг подошел к окну. Отодвинул занавеску. Шлях был пуст. На повороте, невдалеке от паровой мельницы

Аксельрода, что-то лежало. Это была лошадь гусара. Гусар отвернулся от окна и опустил голову.

— Боже! — воскликнула Мина, невестка старого Тага. — Совсем забыла про ужин. Лёлька, идем на кухню. — Она взяла дочь за руку.

Лёлька шла как лунатичка. На пороге обернулась и бросила взгляд на гусара:

— Verzeihen Sie, Herr Offizier. [30] — И зарделась как пион.

30

Извините, господин офицер ( нем.)

Иштван стоял, понурив голову. Губы плотно сжаты.

— Was? Was? — спросил он. — Почему? — Звякнув шпорами, шагнул было в сторону кухни.

Невестка старого Тага быстро закрыла за собой дверь. Только сказала, выходя:

— Извините, что мы вас оставляем, господин офицер.

Гусар отвернулся и платком вытер глаза.

Старый Таг зажег свисающую с потолка лампу. Подошел к буфету, открыл нижнюю дверцу. На полочках засверкали праздничные пасхальные рюмки красного стекла, пузатые бутылки, серебряные ложечки и серебряный поднос. Из особого отделения старый Таг вынул черный кашемировый платок с бахромой. Накинул его на висячую лампу. Стало темнее, только на середину залы падал сноп света. Вдруг поможет? Завязал концы платка на черной тарелке-абажуре. Да уж, поможет как мертвому припарки. А еще прикрутим фитиль. Ночью свет в окне притягивает. Грабители, те, по крайней мере, рискуют. Хоть и бандиты, но все же еще немножко люди. А этим чего бояться? Какая наша защита? Платок у Явдохи на голове? Крестьянский платок? Притворимся, что нас нет. Когда дурак закрывает глаза, ему кажется, что никто его не видит. Ну а что делать? Весь мир переворачивается вверх дном. Конец света. А Мина и Лёлька, что одна, что другая, точно малые дети. А тут еще этот — его только нам не хватало.

— Присядьте, господин гонвед.

Гонвед все еще стоял посреди залы и водил глазами за старым Тагом. Улыбнулся.

Кто его отец? Дела хорошо идут? Братья у него есть? Сестры? Где живет? В каком городе? Женат, есть дети? Когда встречаешь чужого человека, выспроси у него все, чтобы перестал быть чужим. Тем более если он пришел к тебе в дом. Почему? Женщина как ребенок — тянет руку к яркой игрушке. А мужчина — кочерга, которую остужают в помоях. Это раз. А два: расспросы, это от скромности, а не из любопытства. Кто не спрашивает — плохой человек. Скромность — наше сокровище. Как сказал царь Соломон: «Гордость и высокомерие и злой путь и коварные уста я ненавижу». Но на первом месте — гордость.

— Вы так стоите, господин гонвед, как будто сейчас начнете стрелять.

Гонвед снял короткую куртку, кивер, пояс с револьвером и саблей. Сел за стол.

Ужин еще не был готов. Из кухни пахло жарящейся яичницей. Гусар, подперев руками голову, ждал.

— Сделала бы из четырех. — Это Лёлькин голос.

— Хватит и трех. Отцу я всегда из двух делала.

Она

думает, что одним яйцом спасет мир. Дура! Старый Таг обвязал вокруг пояса шелковый шнурок и встал лицом к буфету, то есть на восток. Начал раскачиваться. Приложил ладонь ко лбу, насупил брови и крепко зажмурился. Губы двигались быстро и равномерно. Монотонно цедил сквозь зубы вечернюю молитву. Только время от времени чуть повышал голос, словно начинал новый стих с прописной буквы. На «Восемнадцати благословениях» совсем замолчал. Ни бормотания, ни шепота, тихо, как в костеле. Тьфу! Опять двадцать пять! Вечно одно и то же! Лицо ксендза. Кто б мог подумать, что у еврея, все сильнее раскачивающегося, все ниже склоняющегося в немой молитве, в голове такие мысли! Мысли, они как вода, всюду просачиваются. Никакими благословениями их не прогнать.

Где-то далеко потрескивали отдельные выстрелы. Гусар тогда вздрагивал, озирался испуганно, а потом снова ронял голову на грудь. Каучуковый воротничок врезался в небритый подбородок. Конь ржал, дрожали бархатные губы, тянущиеся за кусочком сахару, дрожала черная от мух шкура на лошадиной шее. Гусар вскочил.

В залу вошли невестка и внучка. Стали хлопотать у стола. Спросили гусара, в каком виде яйца он любит. А то они забыли спросить. Пожарили ему болтушку, а может, он предпочитает глазунью или яйца по-венски? Гусар на все согласно кивал.

— Еще минуточку подождем, — сказала Мина, — сейчас дедушка кончит молиться. Лёлька, слышишь? Что там такое?

Фитиль еще больше прикручен. Это невестка, Лёльке не дотянуться. Будто от дуновения огонек в лампе зашипел и потускнел. Кто-то стоял во дворе и кричал пустым голосом, одним голосом, без слов. Огонь в лампе снова стал ярче. Лёлька кинулась к двери. Заскрежетал в сенях ключ.

Старый Таг сделал три шага назад и сплюнул через левое плечо — закончил «Восемнадцать благословений». Снял шелковый шнурок, обернулся и увидел открытую дверь и пятящуюся назад в залу Лёльку.

— Что случилось? — спросил.

— Боже! — крикнула невестка. — Бум!

Старый Таг отстранил ее:

— Отойди! Обе отойдите!

— Боже! Ма-а-а-амочка!

— Бум… — шепнул старый Таг.

Бум стоял в дверях, вытянув перед собой руки. На руках лежала Ася.

— Несчастье! — заломила руки невестка старого Тага.

— Она жива… она жива… — бормотал Бум.

— Что такое? Что случилось? — спрашивал старый Таг.

— Как теперь быть? — простонала Мина.

— Так, ни с того ни с сего? Что творится? — Старый Таг подошел к Буму, все еще стоящему на пороге. — Ну, входи же, сынок! Входи!

— Она жива… она жива…

— Боже! Боже! — Мина брызгала Асе в лицо водой.

— Надо ее положить, — сказал старый Таг. — Дай, сынок, помогу.

— Где ее теперь положишь? — Мина оглядела залу. — Может, вы сумеете помочь? — обратилась она к гусару. — Вас ведь, наверно, учили.

Гусар развел руками. Учили. Себе — пожалуйста. Руку, ногу, это он может. Но тут — он показал на грудь — не сумеет. Тут уже никто не поможет.

Достал бумажный, перевязанный веревочкой пакетик.

— Корпия, вата, бинт.

Невестка старого Тага отдернула руку. Побледнела.

— Не хочет?

— Я не умею. Корпия, бинт… Боже! Какой ужас!

Старый Таг отвел Бума в спальню. Помог положить девушку на кровать.

Бум сел на краешек. Гладил в темноте ее волосы. Носовым платком вытирал лоб. Платок был сухой.