Атын

Дубровский Виктор

Тут и остальные тойоны начали говорить про разное, что в Степи бывает. Тойон слушал и мотал на ус. Совсем недавно был в степи, недавно кочевал, а новостей уже целый мешок. И говорили про овцу в дальнем наслеге, что принесла двухголового ягненка, и про кусок золота, размером с баранью голову, который нашли в горном ручье пастухи, и о том, что откололась часть неба, с грохотом и воем упала на землю и убила двух коров. В этом все крестьяне видели плохое предзнаменование и шаманы камлали три дня и три ночи, чтобы Тэнгри сменил гнев на милость. Потом искали дыру в небесах, не нашли. И еще говорили, про то, что в некоторых аулах видели

человека в желтых одеждах, который бился в падучей и выкрикивал странное: дескать, милость явит нам Высокое Небо Тэнгри, скоро прибудет сын Отца-основателя, и наступит золотое время. Человека за святотатство били камнями и выгоняли из аулов.

Тойоны к тому времени вовсе развеселились. Уже вызвали музыкантов и танцовщиц, веселье становилось все громче. Тыгын попрощался со всеми и поехал со своей охраной к храму Старух, где его дожидались слуги с дарами. Тойон вчера ушел от разговора про замужество внучки, разозлился на свою сестру, которая много болтала языком. А без того, пока свое слово не скажут Старухи, никакого замужества не будет, поэтому Тыгын и волновался и не начинал никаких разговоров про это, боялся сглазить.

Бэргэн постучал в маленькую дверцу в стене, окружающей храм. Дверца со скрипом открылась, и первыми во двор храма зашли слуги с дарами. За ними зашел Тыгын, а после него – Бэргэн. Дары сложили во дворе. Старуха, которая их встречала, махнула рукой, и, не обращая внимания на подарки, молча поманила Тыгына за собой. Они прошли коридорами храма в келью к главной старухе.

— Я знаю, зачем ты пришел, Тыгын, — сказала главная, — внучке пора замуж собираться.

— Да, эбэ, — ответил тойон, — но мы не спешим.

— Хорошо, Тыгын, я пришлю к тебе человека, когда сёстры разберут сети. С каждым годом все хуже и хуже. Скоро совсем не с кем будет вязать узлы. Да пребудет с тобой милость Тэнгри, иди к шаманам, проси, чтобы камлали. Старшим Родам нужна свежая кровь.

Тойон поклонился Старухе и вышел. Еще одно дело было сделано.

Тыгын отослал слуг домой, а сам отправился в храм Тэнгри. Смеркалось. Так незаметно прошел день. Старухи ничего не обещают, это плохо. Надо говорить с шаманами.

Храм Тэнгри, самое большое строение в городе, с которым не сравнится даже караван-сарай, поднимался своими полукруглыми куполами до небес, располагался в восточной части Города, совсем недалеко от дома Тыгына.

К самому старому шаману тойон прошел без задержки, его ждали.

Тимэрхэн, самый старый из всех черных шаманов уже не мог сидеть, он был стар настолько, что большей частью дремал или спал.

— Милость Тэнгри, уважаемый Тимэрхэн! — поприветствовал Тыгын шамана.

— И тебе, уважаемый Тыгын, здоровья и благ, — прошелестел в ответ шаман, — что пришел? Разговор есть?

— Есть разговор. Старухи говорят, свежая кровь нужна, скоро нельзя будет сеть вязать. Боюсь, что для внучки жениха не найти.

— Нужно просить Отца-основателя, хорошо просить. Давно не откликался Отец, слишком давно. Жертву надо принести.

— Я принесу жертву, Тимэрхэн.

— Хорошо. Что еще?

— Я страдаю от собственного несовершенства. Скажи мне, что такое инженер?

Старик встрепенулся:

— Откуда ты взял это слово? Тебе сон был или кто рассказал?

— Сон был.

Старик пожевал губами и сказал:

— Я тебе так скажу. Дела, которые были давно, превращались в тень и бродили по Большой Степи. Иногда

такие тени попадали людям в голову, и они становились юлэр или иирбит. Иногда не становились, и тогда шаманы могли растолковать сон, но заставляли человека молчать. Иногда люди не обращались к шаману за толкованием, а просто трепали языком, тогда другие люди их все равно называли юлэр. Тебе такой сон случился, молчи и никому не рассказывай, пока люди про тебя не подумали плохого, — старик помолчал, потом совсем тихо сказал, — Тебе надо на своих аласах быть, я тебе дам двух шаманов, хороших шаманов, твой старый уже совсем, один не справится. Они камлать будут, там, где твой род стоит, духи предков будут благосклонны к тебе. Отца-основателя звать будут, ты жертву принесешь, может, откликнется он. Шаманы правду скажут, почему такие сны снятся. Иди. Я устал.

Тыгын попрощался со стариком и вышел во двор храма. Старик так ничего толком и не сказал.

— Едем домой, — скомандовал он своим нукерам, и они поскакали ночными улицами к дому.

К вечеру суета во дворе дома затихла. Тыгын спешился, бросил поводья парню, и вошел в дом. Навстречу уже семенил Ильяс.

— Как дела? — спросил Тыгын.

— Все собрано, Светлый Тойон, как ты велел.

— Вели подать мне еды. Выезжаем утром. Завтра придут шаманы, двое, разместишь их в обозе.

— Все исполню, тойон, — ответил Ильяс.

Широкобедрая Айбану в комнате сняла с тойона сапоги и омыла ноги, потом принесла легкий ужин – ойогос из жеребятины и кумыс. Тыгын ел, а она стояла рядом и молчала.

— Иди постели мне, — сказал он, наевшись. Айбану засияла.

Тыгын зажег огонь возле кумирни, постоял, подумал про свой сон. Однако что-то шаман утаивает, не хочет говорить. Может мне беда будет, а он боится сказать? Если же Тимэрхэн знает про времена, когда Отец-основатель был жив, то почему никто никогда про это не говорил? Может прав его дядя, когда пытался убедить племянника про непонятные песни акынов? Действительно, можно и дураком стать, если много думать, правду старики говорят. Надо все-таки прочитать, что он написал. Тыгын пошел к сундукам. Открыл один из них, порылся, достал свитки и упаковал их в мешок. Затем погасил огонь и отправился спать.

ГЛАВА 5

Тем временем я уже составлял общее впечатление обо всём. Впечатление, действительно, было общее, потому что частностей я не могу знать, тут надо быть деревенским. Фундамент у дома был каменный, а не кирпичный, это главное. Участок большой, соток двадцать, весь зарос по грудь травой, но это не проблема. У меня на месте этой травы будет английский газон. На газоне поставлю мангал, вокруг него ни длинных английских ногах будут расхаживать леди, вокруг ледей будут суетиться джентльмены, все будут пить виски, закусывать шашлыками и солёными рыжиками, хвалить меня, какой я рачительный хозяин.

В траве белели цветы клубники. Дикая, наверное. Надо будет её приручить, привести в лоно цивилизации. Клубничное варенье, вы сами понимаете, практически деликатес. Долгими зимними вечерами, сидим у самовара я и моя Маша, взопревшие от десятой чашки чая, умильно глядя друг другу в глаза, а моя рука нежно скользит по ее бедру. И никого нам больше не надо – я, зима, самовар и клубничное варенье. А её, может быть, будут звать не Машей, а Ниной. Или, еще лучше, Ирой. Вьюга мглою небо кроет, вихри снежные крутя. Я вздохнул.