Атташе

Капба Евгений Адгурович

— Есть кто живой? — голос из пересохшей глотки вылетал совсем скрипучий и сиплый, как старый патефон.

— Гло йа ин Год? — откликнулся кто-то.

— Еэр наам дие Вадер, ен Зин, ен дие Хейлиге Геес! — подтвердил я.

— Аминь! Вы всё время были в беспамятстве... Сейчас происходит эвакуация Генисарета за Лилиану, вы в безопасности. С нами вместе отходят иностранцы, а армия Федерации пытается пробить лбом стену в тридцати милях к востоку, вдоль Великого Трека, так что можете просто отдыхать и не нервничать. Если хотите воды — здесь есть фляга... Эй, Освальд, дай человеку флягу с водой!

— Хэйа даг! — сказал Освальд, послышалось

шевеление, и в руки мне ткнулся сосуд из высушенной тыквы.

Глаза я открывать боялся — судя по жаре, за пределами фургона царил знойный день.

— Эй, герой-фехтовальщик! — раздался голос Феликса, — Возьми вот, тебе доктор Глазенап солнечные очки прописал!

Я сжал металлическую дужку пальцами, раскрыл очки и надел их на переносицу, а потом с опаской приоткрыл глаза. Ощущения были терпимыми. Я находился в классическом гемайнском фургоне с высоким тентом и красными крестами на бортах. На полу лежали раненые, которые в основном дремали. На меня доброжелательно смотрели два бородача: один незнакомый, наверное — Освальд, а второй, тот, который предлагал мне попить, оказался достопочтенным Петросом Гроотом, моим спутником во время путешествия из Зурбагана по Великому Треку. Он еще входил в состав натальской делегации на Конгрессе и был заключен в тюрьму вместе со своими товарищами: Бенхауэром, Кувоорденом и Винке.

— Минеер Гроот! — я был от души рад его видеть.

Он, оказывается, сразу меня не узнал, но теперь расплылся в широкой улыбке.

— Так это вы! Давненько не виделись, сколько воды утекло... Слыхал, вы стояли за затеей тренировать кафров?

— Была такая необходимость... — расплывчато ответил я.

— Ну да, ну да... Благо — теперь нет, и они сменили винтовки на более привычные им лопаты.

— Лопаты в современной войне порой значат не меньше винтовок, — мне снова пришлось притворяться дипломатом.

На самом деле за кафров было как-то обидно. Они показали себя отличными пехотинцами, эти коричневокожие малыши. Не герои, но солдаты — работяги войны, дисциплинированные и исполнительные труженики, которые для победы нужны никак не меньше пассионариев, способных бросаться в лихие атаки и совершать невероятной смелости подвиги. Тем более, кафрские отряды — это было действительно по большей части детище моё и Дыбенки. Остальные не очень-то верили в эту затею. Гроот моей досады не заметил, а степенно покивал бородатой большой головой:

— Окопы, минеер старший военный советник. Этому вы нас научили. Без окопов псы Бутлера смяли бы нас в два счета.

Феликс, сидящий на месте кучера, обернулся к нам:

— Слышите? Поют, черти!

Я прислушался. Луженые глотки легионеров — как имперских, так и тевтонских, арелатских, басконских, руссильонских и Бог знает, каких еще, выводили душевную мелодию:

— Наталь, Наталь, страна моя

Ты весь горишь в огне!

Под деревцем развесистым

Старик-гемайн сиде-е-ел!

В разговор внезапно вклинился легионер, молчавший всё это время. Его правые рука и нога были аккуратно перебинтованы, но вид он всё равно имел молодцеватый. Пригладив усы левой рукой, он сказал:

— А песню-то наша доктор написала. У нее, говорят, любовь была, большая. Из офицеров. Так он сюда уехал, оборонять дальние подступы к рубежам Отечества. Вроде как в

легионе — один из первых был! Вот она всё и переживала за Наталь и его богохранимый народ — как, мол, и что, и в одну ночь написала вирши. Но не только писала, а еще и училась на фельдшера, в самой столице у князя Тревельяна — слыхали про такого? Он с самим Бахметьевым рука об руку... Ну, так у того князя-доктора товарищ был — скрипач, композитор, герой войны, даром, что слепой! Он музыку и придумал. А потом уж весь наш люд имперский ее петь начал всем миром... Ну, а мы сюда привезли. А потом и доктор прибыла! Говорят, ее миленький тут, в вельде голову сложил. А Пал Палыч Бахметьев к ней посватался, так вместе и приехали, и столько жизней спасли, что... Эх, рано доктор из жизни ушел! Глазенап, конечно, голова, но он — экспериментатор, витает в эмпиреях, а Бахметьев наш был человечный человек!.. И молодку жалко — и двадцати нет, а уже вдовая.

Я слушал всё это напряженно, пытаясь совместить в голове кусочки мозаики — знакомый голос, песню, историю любви, Тревельяна и слепого скрипача. Однако мигрень снова давала о себе знать, и построить логические цепочки никак не получалось.

— Дурень тот офицерик был, что от такой красоты уехал, а? — снова обернулся Феликс, — Жил бы сейчас в Империи, где-нибудь на берегу Эвксины, мог бы пару детишек нянчить да жену молодую целовать.

— То-то ты весь из себя домосед и добропорядочный семьянин! — хмыкнул я, — Ты сам-то хоть знаешь, сколько маленьких Феликсовичей ныне обитает на имперских просторах?

Карский поперхнулся и снова взялся за вожжи. За полотном фургонного тента легионеры месили дорожную пыль сапогами и выводили очередной куплет:

— Отец, отец, возьми меня

С собою на войну —

Я жертвую за родину

Младую жизнь свою...

Гроот подпевал им — по-натальски. Кто-то уже успел перевести песню на гемайнское наречие, и она сильно пришлась по сердцу бойцам из коммандо и жителям краалей. Прав был в свое время Новодворский — даже если война идет между двумя странами, линия фронта всегда проходит по человеческим душам...

— Карский! — позвал я.

— Чего тебе еще, каналья, надо? — он что, вправду, расстроился?

— А где моя шашка?

— Тьфу ты, вшивый о бане, а поручик — о шашке! Вот на кой черт тебе сейчас шашка?

— На душе спокойнее...

— А еще тебе чего для душевного спокойствия предложить? Бронепоезд? — съязвил он.

— Пулемет "Максим", — серьезно откликнулся я, — Где шашка?

Феликс закатил глаза, деланно вздохнул, взял в зубы поводья и, невероятно изогнувшись, полез куда-то под кучерский облучок. А потом, матерясь и хватаясь свободной рукой за не зажившие еще ребра, достал длинный парусиновый сверток. Ну, артист!

— Держи! И вот еще, — он протянул портупею с револьвером, — От меня далеко не отходи! А то уже страшно тебя одного оставлять: то гусар порубаешь, то флот сожжешь, то полгорода разнесешь...

Я поймал на себе заинтересованные взгляды соседей по фургону и цыкнул зубом. Ну, вот как можно быть разведчиком с такой-то словесной диареей? А Карскому — как с гуся вода. Он запрокинул голову и чистым, сильным голосом подхватил последние строчки солдатской песни:

— Настал, настал тяжёлый час