Атташе
Шрифт:
Ультралиддит, шамонит... Болид... Пошло оно всё! Я остановил машину и вылез наружу. Пока группа изгнанников приближалась — перетащил емкости с ультралиддитом и чемодан шамонита в кабину, туда же отправился и контейнер с трубками Пьянкова-Питкевича. Стало тесновато — но повернуться можно. Поправил брезент, чтобы не выпирали куски болида, и осмотрел внутренности кузова — места было много.
Через какое-то время люди поравнялись со мной и уже намеревались начать обходить машину по проезжей
— Доброго дня!
— Какой же он, к черту, добрый? — буркнул седой крепкий мужик с обветренным лицом, — С работы поперли, из домов выселили...
Потихоньку народ останавливался, прислушивался к нашей беседе.
— А куда путь держите?
— К черту на рога... Куда глаза глядят! — остальные точно так же досадливо загудели.
— Послушайте, не Бог весть что, но... Может быть, день станет немного добрее, если ехать в кузове? У вас вон — дети. Скоро дождь начнется. Нехорошо!
Люди зашумели. Девочка с косичками спрыгнула с маминых рук и подбежала ко мне:
— Дядя, дядя, мы поедем на масыне? На больсой-больсой масыне?
— Если мама разрешит, — сдержать улыбку было невозможно, — Я еду на север. Могу вас довезти до Такабоги или даже до Лакоты...
Тот самый седой смотрел на меня неверяще:
— А взамен что потребуешь? Нет у нас ничего, совсем нет!
— Ну, как на ночную стоянку станем, дежурить по очереди будем — лихого народа, говорят, тут порядочно шастает.
Рабочий развел руками:
— Это что — не перевелись еще на Сипанге хорошие люди?
— А я не с Сипанги. Я из Империи. Полезайте в кузов, только аккуратнее там с детьми — железяки всякие под брезентом.
— Дай тебе Бог здоровья!
Мужчины помогали взобраться женщинам, подавали детей, запрыгивали следом. Седой немного задержался:
— Наглость с моей стороны, но... Остановимся у Валла-валла, мы еды какой-нибудь обменять у фермеров хотим, а?
— Заедем! — я бы и сам взял чего-нибудь пожевать.
Дождь зарядил, когда мы отъехали от городишка Валла-валла. В кузове люди жевали кукурузный хлеб с телячьей колбасой, хрустели огурцами. Я даже успел выпить кофе — ядреного, черного — и теперь был готов ехать еще часа два или три — до самой Токабоги.
Кажется, они задремали там, в кузове, только какой-то беспокойный ребенок хныкал и разговаривал во сне. Грузовик подскакивал на ухабах, зубы у меня клацали — не такие они и прекрасные, эти хваленые хайвэи. Свет фар вдруг выхватил впереди, поперек дороги ствол какого-то хвойного дерева. Что за черт? Я осторожно притормозил, но выходить не торопился и полез под сиденье за дробовиком.
Стекло водительской дверцы вылетело резко и неожиданно, осыпав меня осколками:
—
Я вылез как чертик из табакерки и сунул ему в морду, прикрытую платком по самые глаза, ствол ружья:
— А?
— Бэ! — вылетело второе стекло и еще пистолет уставился на меня с тыла.
К этому я тоже был готов — помповик удержал правой рукой, а левой выхватил револьвер из кармана, из-под локтя направив его в сторону еще одного налетчика.
— Ситуация дерьмовая, джентльмены! — я бодрился изо всех сил, хотя страшно было до чертиков, — Даже если ваши товарищи сейчас попытаются обчистить кузов — вам это не поможет. И даже не пытайтесь в меня пальнуть — вот тут, на сидении, в этих самых ящиках лежит взрывчатка. Представьте, какой будет восхитительный фейерверк!
Бандиты растерянно переглянулись. Не было у них никаких подельников!
— Ты это, мистер! — прогудел тот, что висел на ближней дверце, — Не дури! Того! Опусти пушки!
— Нет, — сказал я.
— Опусти, говорю!— его напарник сорвался на визг и щелкнул предохранителем.
— Не-а, — последнее, что я собирался делать в такой ситуации — это идти у них на поводу.
— Давай, не дури... Эть! Аык! — они внезапно исчезли из поля зрения, послышались какие-то глухие звуки, как будто кто-то выбивал диван, а потом в окне показалась раскрасневшаяся физиономия седого рабочего.
— Готовы, голубчики. Вылезайте, нужно оттащить дерево с дороги, — сказал он и утер лицо мокрым рукавом потрепанного пиджака.
В качестве оружия седой использовал сопло болида. Конусообразная тяжелая хреновина наглухо выключила бандита, он валялся нелепым кулем на мокром выщербленном асфальте, и дождь щедро поливал его. С другой стороны кабины рабочие пинали ногами второго — он сипел и хрипел, пытаясь дотянуться до пистолета.
— Скотина! Урод! — приговаривали мужики, вымещая на налетчике всю досаду от пережитого в Ассинибойне, — Погляди, какая собака! Хрен тебе, а не пистоль!
— Баста, ребята. Вяжем их — и за работу. Нужно ехать дальше.
Ребята еще попинали вражин — для профилактики — и, связав их же собственной одеждой, забросили в кузов. А потом мы тащили под дождем чертову сосну: тяжеленную, мокрую, колючую, очень неудобную. Понятия не имею, как бы справился с ней, не будь у меня в кузове рабочих!
Наконец дерево лежало на обочине.
— Вы мне жизнь спасли, — сказал я седому.
Он только отмахнулся, но было видно, что им всем чертовски приятно. Всякому человеку приятно, когда он доказывает себе и всем вокруг, что чего-то стоит.