Атосса. Император
Шрифт:
Даже те немногие беззаботные дни, которые удалось ему прожить на Лохиаде, окончились неприятными сценами. Его супруга — черствость которой в Александрии, где все носило более подвижные и привлекательные формы, чем в Риме, выступала во всей своей непривлекательности — смело потребовала от него, чтобы он не откладывал больше усыновления претора.
Он был недоволен и озабочен.
Заглядывая в свою душу, он видел там зиявшую безграничную сердечную пустоту, а при каждом взгляде в предстоящие дни своей жизни
Даже не затронутая ни горестью, ни радостью существования растительная жизнь его прекрасного любимца Антиноя, которая прежде обыкновенно радовала и успокаивала его, теперь испытала перемену. Юноша часто казался теперь смущенным, встревоженным, растерянным.
По-видимому, на него действовали какие-то посторонние влияния, так как ему уже недостаточно было ходить неотступно, подобно тени, за императором. Нет, он стремился к свободе, несколько раз тайком уходил в город и, должно быть, искал там удовольствий своего возраста, которых избегал прежде.
Даже с веселым услужливым рабом Адриана произошла какая-то перемена. Только собака оставалась такой же, какой была в своей послушной верности. А сам он? Он был таким же, как и десять лет тому назад… то есть менялся каждый день и каждый час.
V
Император вернулся из города во дворец за несколько минут перед тем, как туда вошел претор. Вера провели через приемную во внутренние покои, и ему недолго пришлось здесь ждать, так как Адриан пожелал говорить с ним тотчас же.
Он застал императора в таком дурном настроении, что ему нечего было и думать пригласить его на свой праздник.
Адриан беспокойно ходил по своему кабинету взад и вперед, между тем как Вер отвечал на его вопросы о последних заседаниях римского сената. Несколько раз он прерывал свое хождение и заглядывал в соседнюю комнату.
Претор только что окончил свой доклад, как Аргус радостно завизжал и вслед за тем в комнату вошел Антиной.
Вер тотчас же отошел назад, к широкому окну, и сделал вид, как будто он смотрит на гавань.
— Где ты был? — спросил император любимца, не обращая внимания на присутствие претора.
— Немного прошелся по городу, — отвечал вифинец.
— Ты знаешь, что мне неприятно твое отсутствие, когда я возвращаюсь домой.
— Я думал, что ты вернешься позднее.
— Впредь устраивай так, чтобы я заставал тебя в какое бы время я ни пожелал. Не правда ли, тебе неприятно видеть меня недовольным?
— Да, государь, — отвечал юноша, подняв при этом руки и с умоляющим видом глядя на своего повелителя.
— Ну, так оставим это. Но теперь перейдем к другому. Каким образом эта скляночка попала в руки продавца художественных произведений
При этом вопросе император взял со стола маленький флакончик, который юноша подарил Арсиное, а она продала финикиянину, и показал его любимцу.
Антиной побледнел и в сильном смущении пробормотал:
— Это непостижимо, я не могу припомнить…
— Так я помогу твоей памяти, — прервал его император решительно. — Финикиянин мне кажется более честным человеком, чем мошенник Габиний. В коллекции Хирама, у которого я сейчас был, я нашел эту драгоценность, которую подарила мне Плотина — слышишь, мальчик? — супруга Траяна, Плотина, незабвенный друг моего сердца, много лет назад. Она принадлежала к числу самых дорогих для меня вещей, и, однако же, она не показалась мне слишком дорогой для того, чтобы подарить ее тебе в день твоего рождения.
— О господин, милый господин мой! — тихо воскликнул Антиной и снова поднял руки и глаза с умоляющим видом.
— Итак, я спрашиваю тебя, — продолжал Адриан строго, не позволяя себе смягчиться от умоляющего взгляда своего любимца, — я спрашиваю тебя: как мог этот сосуд сделаться собственностью дочери жалкого дворцового смотрителя Керавна, у которой, как утверждает Хирам, он купил его?
Антиной напрасно искал слов для ответа, но Адриан помог ему, спросив его с прежним раздражением:
— Не украла ли его у тебя эта девка? Говори правду!
— Нет, нет, — отвечал Антиной быстро и решительно. — Конечно нет. Я могу припомнить… Да… подожди только; вот как было дело. Ты ведь знаешь, что я держал в этом флаконе хороший бальзам; и когда собака сбросила Селену — так называется дочь смотрителя — с лестницы и она, израненная, лежала на полу, я принес флакончик и отдал ей бальзам.
— Вместе с флакончиком? — спросил император и мрачно посмотрел на Антиноя.
— Да, у меня не было другого.
— И она удержала его у себя и тотчас же продала?
— Ты ведь знаешь, ее отец…
— Шайка мошенников, — заскрежетал Адриан. — Ты знаешь, куда пошла эта девка?
— Ах, государь! — вскричал Антиной, дрожа от страха.
— Я распоряжусь, чтобы ликторы схватили ее, — сказал разгневанный властитель.
— Нет, — вскричал юноша решительно, — нет, этого ты, конечно, не должен делать!
— Не должен? Это мы увидим.
— Нет, разумеется, нет, так как, чтобы ты знал это, Селена, дочь Керавна… она…
— Ну?
— Она с отчаяния бросилась в воду… да, в воду, ночью, в море.
— А! — воскликнул Адриан более мягким тоном. — Это, разумеется, изменяет дело. Посылать ликторов гоняться за тенью напрасно, и девка потерпела самое строгое из всех наказаний. Но ты? Что я должен сказать о твоем поступке? Ты знал ценность этого сокровища, знал, как высоко ценил его я, и отдал его в такие руки!