Атомный век
Шрифт:
– Есть погодить, – ответил Берзалов и невольно оглянулся – так и есть, что-то случилось: нехорошее, тёмное, мрачное, что не должно было случиться ни при каких обстоятельствах. Бойцы, которые если не весело, то по крайней мере, непринужденно болтали, вдруг настороженно примолкли.
К Берзалову уже бежал прапорщик Гаврилов. Пару раз он едва не упал на ухабистой дороге.
– Товарищ старший лейтенант! Товарищ… Дурилка я картонная!
– Что случилось?
– Рядовой Кумарин неудачно спрыгнул с борта и, похоже… дурилка я картонная…
– Что похоже?! – вздрогнул Берзалов, как лошадь, которую укусил слепень.
– Травмировался…
– Вашу-у-у…
Он снова начал свирепеть, как и утром, потому что чувствовал, что до этого момента всё шло так, как он задумал, даже несмотря на предостережение Спаса, а потом сценарий моментально изменился, и управлять этим сценарием он был не в силах, словно судьба всё-таки отвернулась от него, показав свой цыплячий зад. И всё, что он делал ценной огромного душевного напряжения, в одночасье рухнуло. В какое-то мгновение он испытал сильное чувство усталости, чего с ним отродясь не бывало.
У заднего колеса слева, на траве, держась за руку, белый, как мел, сидел Кумарин. Лицо его было перекошенным от боли.
– Ты что, специально?! – спросил Берзалов первое, что пришло ему в голову. – Специально?! Да?!
Кумарин посмотрел на него так, что Берзалов понял – притворяться Кумарин не мог, не та ситуация, но всё равно не поверил: «Не захотел станок от АГС таскать! – зло думал он. – Устроил комедию! В дезертиры записался!» Однако пахло от Кумарина не враньём – сдохшей крысой, и не кислым-прекислым, как алыча, запахом ловчилы, а большой-большой досадой – почти что мускусом, а ещё растерянностью. Идиот! – решил Берзалов, доигрался, не захотел из разведчики в гранатомётчики. Ну я тебе!..
– Разрешите мне… – поспешно вступился за Кумарина прапорщик. – Я всё видел... Коробка с тушенкой соскользнула, он соскочил следом и задел локтём скобу.
Выходит, что Кумарин подвиг совершил, не дал банкам помяться. Задеть за скобу бронетранспортёра локтём может любой, но это случалось так редко, что на памяти Берзалова произошло только один раз в Ингушетии под Цори, где они нарвались на засаду и один из бойцов в горячке сиганул на землю прямо с башенки, и, конечно же, зацепился рукой за борт. Это была их единственная потеря. Нападение они успешно отбили и даже взяли пленного. А вот бойца пришлось везти прямиком в госпиталь. После этого Берзалов потратил массу времени, чтобы обучить личный состав приёмам безопасного покидания бронетранспортёра: «Опорной ногой на скобу – прыжок на землю, опорной ногой на скобу – прыжок на землю». Да видно, плохо обучал, если в обыденной ситуации боец умудрился себя покалечить.
Гаврилов стал что-то объяснять с упоминанием «картонной дурилки», но Берзалов остановил его и нервно спросил:
– Может, просто сильный удар? Где Чванов?!
– Чванова к старшему лейтенанту! – заорали сразу несколько человек, которым передалась тревога командира.
Запыхавшись, прибежал сержант Чванов, который по совместительству выполнял роль фельдшера. Берзалов отошёл в сторону, чтобы не мешать, и зло стал смотреть на луну, словно она была в чём-то виновата.
– Непруха… – напряженно посетовал Гаврилов. – Дурилка я картонная!
– М-да… – многозначительно поддакнул майор Дружинин.
– Непруха пошла… – согласился Берзалов и подумал, что если Спас предупреждал именно об этом, то цена такому предупреждению – копейка. Кто ж так предупреждает, со всё нарастающей злостью думал он, тоже мне ангел-хранитель. Нанялся предсказывать. Толмач хренов!
Прежняя
Дружинин и Гаврилов закурили. Берзалов невольно позавидовал уверенности прапорщика: затягивается спокойно, с достоинством под любым недобрым взглядом. Майор – тот, хотя и притворялся, вообще был не здесь, а там, где тихо и уютно, где пахнет карамелью и сладким чаем, где расстелена жаркая постель. Вот что значит, душа ничем не отягощена. Выпить, что ли? – с отчаяния подумал Берзалов. Геннадий Белов снабдил его на дорожку фляжкой неразбавленного девяносто шестого. Но пить спирт было нельзя. Спирт в качестве расслабляющего средства на него не действовал, от алкоголя на душе становилось только противнее. Душевную болячку надо было перенести на ногах и на трезвую голову – так быстрее и надёжнее, а главное – без потерь. Так было с Варей, так было во время войны, со всеми её неожиданностями, к которым он так и не привык.
– Плохо другое… – размеренно рассуждал Гаврилов, выдыхая сизый дым.
– Ну?.. – вроде бы как участливо спросил майор Дружинин, мимолетно скользнув взглядом по обоим и отгородившись от них точно так же, как и подполковник Степанов – списали их, это было ясно сразу.
Берзалов от подобных взглядов только злился. И ведь не объяснишь, не схватишь за грудки. Эх, его бы с нами! Вся шелуха враз слетела бы.
– Нас снова тринадцать… Дурилка я картонная!
Слова были обращены к Берзалову, и страшно ему не понравились, но зато отвлекли от глупых мыслей.
– Погоди… – сказал он так, что свело скулы, – нельзя же… мы же не за этим… нам же по-другому надо… – и подумал, что если уж прапорщик несёт всякую галиматью, то их вылазка заранее обречена на неудачу.
Майор ещё раз крякнул то ли понимающе, то ли осуждающе. И вдруг Берзалов разозлился окончательно и бесповоротно: всё скатывается к одному – к невезению, к провалу, а эти двое ещё и каркают, и если прапорщика он готов был простить за недомыслие, а главное – за опыт и выдержку, то майор, который сидел в штабе и выполнял роль порученца, капал на мозги по глупости. Он-то, по большому счёту, не имел права выказывать сомнение по поводу судьбы очередной глубокой разведки, а должен был демонстрировать оптимизм и положительный настрой. И вообще, он пах полным равнодушием – какой-то весенней землёй и скошенной травкой. Вернётся в городок, зло думал Берзалов, под тёплый бок буфетчицы Аси и думать забудет о тех, кого проводил на задание, как о дураках. Помощнички, едрить вашу налево!
И такой должно быть был у него страшный вид, так отчаянно ходили на лице желваки, что майор Дружинин заткнулся и постарался сделать дружелюбное лицо, но у него плохо получалось, потому что под взглядом Берзалова он вдруг занервничал:
– Товарищ старший лейтенант, ну ты даёшь!
– Это девушки дают, – парировал зло Берзалов, – а мы берём!
Наступила пауза. У майора Дружинина начала болезненно дрожать щека. А кто любит, когда тебя одергивает младший по званию? Никто. Однако ничего не попишешь: Берзалов здесь как бы вне критики, может повернуть дело так, что недолго и звёздочки лишиться. Майоров штаба много, а такой, как старший лейтенант – один на всю бригаду, рабочий конёк. И ведь не объедешь, зло думал, проглотив обиду, Дружинин.