Атом
Шрифт:
— Ты уверен, что этот громила может держать в руках карманную гаубицу и не выстрелить в память своей матушки? Комната этого размера уйдёт на шесть футов вниз.
— Что такое жизнь без риска?
— Удовольствие.
— Ты человек милых суждений, сэр. В роге улитки смысла больше, чем во всём теле Джоанны. Не раз приходилось платить ему едой, предназначенной собакам. Да, Джоанна? Но ты подумал, мистер Атом, как его подчас нестройное насилие будет ощущаться в условиях спешного заключения?
— Мысль пронеслась у меня в голове — если честно, как на лыжах.
— Великолепно,
— А зачем вам вруки?
— Мне. В. Руки.
— Хоть сто порций, — бормочет Мэдисон, с медлительной точностью подходит к столу и водружает на него сферический рефрижератор. Туров придвигается, глаза — как луковицы.
— Держи их под прицелом, Джоанна. — Кэндимен откладывает «Смит-и-Вессон» в сторону и подтягивает рефрижератор. — А теперь, мистер Туров, — говорит он хрипло, — после семнадцати лет! — Он отщёлкивает затвор, облизывает ливерные губы и поднимает крышку.
Через две минуты они стоят на улице, мучительно хрипят, одежда порвана, лица ламинированы потом. Дрожа, Джоанна оползает по стене на порог, где и лежит, как покинутый младенец.
— Я же вам говорил! — скрежещет Туров. — Иметь дело с Атомом — всё равно, что добровольно шагнуть в пропасть!
— Мужайся, мистер Туров. Мы просто оказались на лошади другой масти.
— Ты! — Туров плюёт в порыве раздражения, его лицо багровеет. — Это ты всё испортил! Ты и твоя идея нанять Фиаско! Он узнал цену головы! Из-за тебя и твоих хрустящих интриг мы будем в Канзасе дёргать коров за сиськи, ты — анацефал, ты — имбецил, ты — жирный, обвислый идиот, ты… — И он ломается, воет, зарыл лицо в руки, отвернулся к стене.
У Кэндимена отвисает челюсть. Он мигает пустыми глазами.
Потом он встряхивает себя, снова настраивается на волну. И снова он весел, и улыбка, как у херувима.
— Ладно. Мне не надо было сомневаться в тебе, Туров. Все иногда ошибаются, и можешь быть уверен, для меня это такой же удар, как для тебя, молодца. Но что ты предлагаешь? Будем стоять здесь, лить слёзы и выкрикивать ругательства, или удвоим наши усилия?
Туров отнимает руки от лица, но ответа не даёт.
— К сожалению, похоже, Атом человек такого калибра, что наши отношения должны по необходимости быть менее дипломатичными и необратимыми. Этот маскарад обязательно должен во что-то вылиться.
9 — Наполеон в пустыне
— Фиаско!
От этой судьбы не уйдёшь, Генри Блинк — коп настолько, насколько хватает глаз. Однажды его даже чуть не убедили продать рекламное место на заднице — почти моральное падение, о котором он предпочитает не вспоминать. С сигарой во рту, больше похожей на ножку дорогого стула, он поднимает глаза на крепость груп-пировки и размышляет, какое предоставление улик принесёт парню больше вреда. Чем больше он думает, тем больше доказательств находит.
— Ты влип в жареную ситуацию, Фиаско, — кричит он сквозь вопилку. — Самое забавное, что это правда, живчик. Давай спускайся.
— Думаете, он сдастся,
— Если есть на свете правосудие, Бенни. Фиаско дышит сквозь трещину в законе.
— Убивает людей, и всё в таком роде, да, Шеф?
— Спорю на твою шоколадную жизнь, что его никто не принуждал. Однажды он делал выставку в куртке из парашютного шёлка. Использовал мима как живой щит. Помогал принимать болтающиеся позы, когда били пули. Бенни, ты там был?
— Отпуск, Шеф. Гавайи.
— Это где местные заранее надавали тебе венков? Так себе приветствие.
— Там их всем дают, Шеф. У них пессимистическая культура. Придумали серфинг.
— К слову сказать, у рыб бывает кессонная болезнь? Эта мысль всё ноет и ноет в моём замученном мозгу — я хочу сказать, когда рассматриваешь жизнь на таких глубинах, у них нет никакой пигментации.
— Вроде бы некоторые из этих прозрачных дутиков могут взрываться, Шеф, — неуверенно бормочет Бенни, отводя взгляд, — если слишком быстро всплывают.
— Ты настоящий светоч мудрости, Бенни, дай спрошу кой-чего ещё. Если нам придётся врываться в эту оживлённую недвижимость, ты пошёл бы внутрь через ворота или через крышу?
— Я не слишком рвусь нападать на банду с патронами второй свежести, Шеф. — Бенни только что снабдили Интелом «Итака», с отдачей как на игровом автомате.
— Постреляешь из него, ещё понравится, танкист. Сияющая истина в том, что Термидор вряд ли выдаст своего головореза. У него типа такой кодекс, безупречная смесь фактов и вымысла. Начинал у Коровы с расстрела четырёх сотен имитаторов Элвиса из муниципальной башни. Выстрелы и унизительное сквернословие. Рекс Камп тогда только начинал работать коронером, он по уши погряз в работе. Этот расстрел и сопутствующий эмоциональный багаж принесли ему всеобщее уважение. Пока мы стоим здесь, избитые и оплёванные, Термидор, небось, ржёт при свете разгульной лампы.
— Так почему мы здесь, Шеф?
— Потому что мы копы, Бенни. Хорошо устроились в круговороте углерода. И так красным крыльям наших сердец проще махать.
— Смотрите — Фиаско, Шеф.
Щель в бронированных воротах с грохотом захлопнулась за спиной Гарри Фиаско, пока он шёл вперёд с поднятыми руками.
— Ты арестован за разбрасывание по общественной магистрали мозгов, подобно крабам, ползущим размножаться на пляж, — объявил Блинк, когда тот подошёл. — Ты честно заработал смертную казнь.
— Благодарю, мистер Блинк.
— Зачитай ему эти как-их-там права, Бенни.
— «Миранда», Шеф.
— Как ты зовёшь себя в свободное время, принесёт тебе больше авторитета, чем мне, танкист.
ДНЕВНИК АТОМА
Не могу перестать думать о суровых чертах пантер, хомяках с жирными щеками, тупоголовых черепахах, колышущихся в океане. Печальный начальник метро, усики пушатся, как чертополох. Кошка — создаётся ощущение, что у неё в морде взорвалась сигара. Отец города, недоверчиво сбитый в канаву. Пчёлы не слышат, но, похоже, знают, когда подниматься в воздух.