Атлантический рейс
Шрифт:
– Привет! – отвечаю я, глотая горький ком, подкатившийся к самому горлу: здесь в лаборатории качка кажется во много раз сильнее, чем в каюте. Судно, как на качелях, то взлетает высоко вверх, то проваливается вниз, в пенную, гудящую преисподнюю.
– У морской болезни есть одно замечательное качество, – глубокомысленно замечает Торин: – стоит сойти на берег, и она тотчас прекращается. Скоро будем проходить португальское побережье... Не заскочить ли нам в Лиссабон на двое-трое суток, а? Может, за это время все стихнет?
Я молчу. Юрке что, ему хорошо – у него от качки только аппетит
– Есть надо больше, есть! – наставляет меня Торин и, поднявшись во весь свой почти двухметровый рост, поднимает палец вверх. – Есть и работать. И еще одно: не думать о качке.
Все это правильно. Только так можно победить морскую болезнь, ужасную, отвратительную качку. Она – как барьер, который не всякому удается преодолеть, как своеобразная очень узкая дверь в романтику, через которую не каждому удается протиснуться. Бывает, мечтает парень о море, рвется от берега в его манящие просторы, но после первого же рейса списывается с судна: не преодолел барьера, название которому «морская болезнь».
Неужели и я – один из этих парней?
Еще одни сутки отчаянной болтанки в Бискайе. Сутки отчаянной борьбы со все тем же невидимым врагом. Но сдаваться нельзя: состоялось первое партийное собрание, и меня выбрали парторгом. Хожу по судну, знакомлюсь с людьми, с их судовой жизнью, с их работой.
В соседней с нашей каюте живет гидроакустик Валя Прусаков, в недавнем прошлом морской пограничник. Упершись спиной в стену, а вытянутыми ногами – в край койки, он сидит на диване и кусает кончик карандаша: не получается задачка по алгебре. Валентин учится в заочной школе моряков и все свободное время корпит над тетрадками и учебниками.
– Ну, как дела, парторг? – говорит он мне, внимательно всматриваясь в мое бледное лицо. – Укачивает?
– Нет, отчего же, – бодрюсь я. – В общем, конечно, есть немножко, но теперь уже лучше.
– Надо поменьше есть, – говорит назидательно Валентин, – и побольше думать о качке, о том, как ее преодолеть.
– Хорошо, – спешу я. – Как у тебя с планом работы, комсорг?
– Нацарапал здесь кое-что: выпуск стенгазеты «Тунец», борьба по вахтам за звание ударников коммунистического труда, подготовка к переходу через экватор, шахматный чемпионат...
Затем я поближе знакомлюсь со старшим механиком. Он только что вернулся из машины и сейчас в рваной, перепачканной мазутом майке, с грязными руками и лицом сидит на диванчике и сосредоточенно прислушивается к ровному гулу двигателя. Стармех, «дед», как обычно называют старших механиков на судах, очень приветлив. У него мягкий, спокойный характер, широкое добродушное лицо с синими-синими глазами и коренастая, плотная фигура. В рыболовный флот
– Подожди ты о своих партийных делах, – говорит он мне. – Вот послушай-ка лучше. Помню, было это около Борнхольма, штормяга точь-в-точь как сегодня – бьет, колотит по зубам, аж жить не хочется. А тут еще эта мина. Зацепили мы ее. Всплыла она, родимая, – вся в зелени, ракушках – и качается совсем рядом, около самого борта. Того и гляди на теплоход ее волной бросит. И вот...
«Старшему механику – в машину!» – вещает радио.
– Ах, черт! – сокрушается голубоглазый «дед». – Ты приходи попозже, расскажу. Такое у нас тогда было, аж вспомнить страшно!
Проводив Андрея Тихоновича в машину, я поднимаюсь наверх, к капитану судна Араму Агаджановичу Хачатурову. Сосредоточенно нахмурив лоб и обхватив загорелыми руками голову, он читает «Золотого теленка». Капитан черный, смуглый и весь какой-то мохнатый. Густые волосы буйно лезут из его крупного носа, из ушей и разреза рубашки. Только на голове волос маловато: сквозь их поредевшую поросль матово блестит бронзовая пролысина. С сожалением отложив в сторону книгу, капитан надевает китель с золотыми нашивками и кивает мне головой на кресло. Несколько минут мы молча сидим, рассматривая друг, друга. Что я знаю о нем? То, что наш капитан считается неплохим судоводителем, что уже многие годы водит он суда по морям и океанам. Вот, пожалуй, и все. Нет, не все: грубоват он. Но это дело поправимое. Капитан знает обо мне еще меньше, чем я о нем. Научный работник исследовательского института. «Гм... мда! Ну что ж, посмотрим», – читаю я в его глазах.
– Так вот, Юрий Николаевич, – начинает капитан, сосредоточенно сдвинув брови над широкой переносицей, – перед нами стоят очень большие и важные задачи, и вам, как секретарю судовой партийной организации, придется...
Договорившись о дате первого общесудового собрания, капитан, дружески улыбнувшись мне, предлагает пройти в ходовую рубку: ему нужно взглянуть на курс.
Что ж, посмотрим рубку.
Посредине светлого, чистого помещения – стойка рулевого управления, перед ней – магнитный компас, слева гудит, как шмель, гирокомпас, справа – машинный телеграф. Сквозь большие окна-иллюминаторы виден бурлящий залив, у самого крыла капитанского мостика летят чайки. Ветер сейчас дует нам в корму, и чайки парят в воздухе, лишь изредка вздрагивая крыльями, хвостами... вперед. Птицы не любят, когда ветер поддувает им под перья и, сопровождая судно, они всегда поворачиваются клювом навстречу ветру.
На руле стоит самый молодой член судового экипажа – Слава Кротов. На судне все его зовут или «Сявкой», или «Кротом». У него веселая, хитрая физиономия, вся запачканная веснушками, зеленые глаза и рыжие волосы. Облачен Слава в ярко-красную рубаху и узкие, «стильные» брюки.
– Как он стоит на руле? – спрашиваю я вахтенного штурмана Петра Николаевича Долиненкова.
Тот щелчком пальцев откидывает морскую, с широким козырьком фуражку на затылок и, передвинув чубук трубки из одного угла рта в другой, говорит неожиданным для своего невысокого роста густым пиратским басом: