Ателис
Шрифт:
В названиях сторон-улиц малого пятиугольника увековечились Шуберт, Вагнер, Лист и Моцарт. Улицы подлиннее рисовались на карте города сторонами большого пентагона и носили имена Брамса, Грига, Чайковского и Дебюсси.
Южной и самой крупной частью центрального Ателиса зеленел единственный парк, что начинался к югу от скверов и соединялся с площадью да Винчи стометровкой Брейгелева бульвара.
В живописнейших барочных домах центра квартировали арти и народные служители всевозможных чинов. Прочие строения, не столь изысканные, но вполне
Двадцать лет назад по ним, кипящим работой официантов и продавцов, поваров и ремонтников, ремесленников и прочих ателисцев, проходил раз в неделю с пятилетним сыном Говард Грейси. Каждое воскресенье он надвигал на глаза фетровую шляпу и брал Бена в поход за вкуснейшей в Ателисе выпечкой, которую продавала на углу 75-й и улицы Грига яркоглазая женщина-пекарь с седыми не по годам волосами. Те, кто узнавал отца в лицо, расплывались в учтивой улыбке, и он почтительно склонял голову, слегка приподнимая шляпу изящными пальцами.
– Папа, а ты знаешь всех этих людей? – задирал голову Бен и жмурился от солнца.
– Нет, сынок. Ни одного.
– А зачем же ты им кланяешься?
– Потому что каждому из них мы обязаны всем, что у нас есть.
– Почему?
– Вот, видишь? – указывал Говард на карабкающегося по облупившейся стене маляра. – Если бы не он, ты съедал бы на одну конфету в год меньше.
– Ну и что! – тоненько прыскал сын. – Что такое одна конфета за целый год!
– А если прекратят работать все на этой улице, то ты вовсе не будешь есть конфет.
Бен замолкал и, поморщив лоб, снова поднимал глаза.
– А если и на соседней улице тоже все бросят работать?
– Тогда плакали вместе с конфетами и твои игрушки.
Пытливое лицо округлялось ужасом, но следующий вопрос уже искал ответа:
– Ну, а если вообще все-все не будут работать?
– Если все эти люди станут отдыхать, сынок, то на их месте окажемся мы – я, ты и мама.
– Почему мы? – моментально взрослел на пару лет Бен.
– Потому что больше будет некому. Кто-то должен заниматься их работой. И они выполняют её для того, чтобы мы могли жить так, как живём. И наш долг – быть им за это благодарными и ценить то, что они делают.
И Говард помогал стоящей на остановке женщине с сонным лицом водрузить детскую коляску в автобус (транспорт в Ателисе был только общественный). Женщина, привыкшая к охотному участию от каждого, кто оказывался рядом в подобные моменты, не произнося ни звука, выражала признательность еле заметным кивком.
– А почему мы живём не с ними? – возвращал отца
– Из-за шрама, – кивал Говард и смущённо озирался.
– А у меня тоже такой будет?
– Нет, сынок. Это метка арти, она бывает только у арти.
– А что значит арти?
– Художник.
– Но ведь ты не рисуешь.
– Художник – не только тот, кто рисует, сынок. Художники пишут и книги, и картины…
– И музыку? – подпрыгивая, перебивал Бен.
– И музыку.
– А зачем тебе сделали этот шрам?
– Мне сделали операцию, когда я только родился. Шрам остался после неё.
– Операцию?
– Да, всем арти делают операцию.
– Зачем?
– Чтобы они не заболели.
– Не заболели? А чем не заболели?
– Одной нехорошей болезнью.
Бен задумывался, полагая, что ему нужно угадать название загадочного недуга, и через минуту сдавался:
– А какой болезнью?
– Она называется звёздная болезнь.
– О-о-о! Звёздная – это какая-то красивая!
– Увы, сынок, звёздная – самая страшная болезнь. И вовсе не красивая.
– Да? – сощуривало глаза мальчика сомнение, как будто когда-то ему неверно объяснили значение простых слов.
– Страшная, сынок. И очень жестокая. Она лишает человека самого главного.
– А чего?
– Любви к другим, уважения, бескорыстия – много чего.
– Беско…
– Бес-ко-рыс-ти-я, – проговаривал по слогам Говард.
– А что такое, – спотыкался малыш и, собравшись, выговаривал с первого раза, – бес… ко… рыстие?
Отец одобрительно кивал, отмечая маленький успех.
– Правильно, бескорыстие. Это когда ты делаешь что-то не ради конфеты, а просто потому, что хочешь порадовать другого человека.
Бен снова озадаченно морщил чистый лоб.
– А почему нельзя делать что-нибудь, чтобы радовать себя?
– Почему же нельзя, можно. Но не всё, что ты делаешь для другого человека, нужно делать ради конфеты.
– А ради чего делать?
– Ради любви. Или ради искусства, музыки. Ради мамы, наконец.
– Я люблю маму, – жарко уверял сын.
– Конечно, любишь. А мама ещё больше любит тебя.
Какое-то время они шли молча, а когда на горизонте уже виднелась скромная витрина пекарни, Бен включался снова:
– Пап, а у тебя, значит, не будет этой звёздной болезни?
– Не будет, не сомневайся.
– А на что она похожа? – разочарованный невозможностью когда-нибудь увидеть её воочию, бубнил Бен.
– Ни на что не похожа, – поразмыслив, отвечал Говард. – Просто, кроме того, что тебя всё чаще начинают узнавать незнакомые, знакомые так же часто тебя не узнают.
Бен и спустя двадцать лет помнил этот разговор. И то, как блестела на июльском солнце серебряная седина продавщицы пирожных. Женщина смотрела на отца с благоговейной почтительностью и протягивала ему горячий бумажный пакет, от которого струился знакомый ванильный аромат.