Атаульф
Шрифт:
Я подбоченился, как сделал бы дядя Агигульф, и рявкнул на раба:
— Эй, ты! Давай, к хозяину ступай! Не то все Хродомеру расскажу!
Мне завидно было смотреть, как Двала сладко спит в кустах, в то время как я на поле надрываюсь.
И поплелся раб, только взором меня наградил сердитым.
А я на его место в кустах устроился и стал о гизульфовом сынке мечтать. Удобно там, в кустах, лежать было. Двала себе там гнездо свил и нагрел, травы натащил. Лежать мягко.
Мечтал я о том, как мы пугать этого сынка будем. Все ему покажем — и кузницу, и озеро с деревней брошенной,
Потом смотрю — Марда идет. Как мимо проходила, я ее за юбку ухватил и рядом сесть понудил. Марда в куст полезла охотно, а после почему-то так на меня поглядела, будто обманул ее кто. Будто не меня там увидеть ожидала.
Я и говорю ей:
— Марда! Как есть мы с тобой теперь родичи, хочу тебе имя предложить для сынка твоего.
Марда удивилась, глаза раскрыла. Я ей имя сказал, что вымечталось мне:
— Вультрогота!
Марда от хохота на меня повалилась. Вся затряслась. Я из-под Марды выбрался — и что в ней Гизульф нашел? Тяжелая, как мешок с камнями, и костлявая, одни локти да коленки. Рассердился, что так дерзко с родичем своим хихикает.
— Не смей, — говорю, — Марда, хихикать!
Она из кустов выбралась и так, со смехом, убежала. Дура.
Я ей вслед крикнул:
— Фанило!
Это прозвище такое у Марды было — «Грязнулька».
Сидел я, сидел — отдыхал для последующих трудов. И сморило меня. Зарылся я в гнездо, еще Двалой до меня свитое, и сам не заметил, как заснул сладко.
Проснулся, когда солнце сместилось и в лицо стало бить сквозь листву. Сел я в кустах, от сонной мути отряхнулся. На брод поглядел.
И обомлел.
К броду с того берега трое всадников спускалось. Двое с копьями, наконечники издалека блестят. По правую руку от себя курган Аларихов оставили. А с кургана никто в село не мчится предупреждать о беде. Видать, заснул дозорный.
Сердце у меня екнуло: чужаки!
Бежать надо, предупреждать. Вскочил в кустах — ноги как ватные. Отлежал ноги, пока спал.
Заковылял сперва, а потом, прыть обретя, помчался что было духу. Сразу на поля побежал, потому что там все были. Бегу и кричу:
— Чужаки, чужаки!
И мнится мне топот копыт за спиной и острие копья, вонзающегося в спину.
Меня Хродомер остановил. Спросил строго, что, мол, блажу? Что за чужаки? Кого это я видел?
Я сказал:
— Трое на конях. Двое с копьями. Прямо к броду шли.
Тут Хродомер на своих кричать стал, дедушка Рагнарис — на своих. Человек десять вооруженных навстречу тем чужакам вышли. Я жалел, что дяди Агигульфа нет, что он все еще в роще засадничает. Уж дядя Агигульф один бы со всеми троими справился!.. А может, дядя Агигульф бьется сейчас с полчищами чужаков. Только эти трое и прорвались, прочие же полегли. И Валамир, небось, пал. Валамир не такой герой, как дядя Агигульф. Валамира и убить могут… Тогда мы Марду к себе возьмем… А дядьку-раба валамирова хорошо бы не брать, не то они с дедушкой Рагнарисом на нас в один голос ворчать начнут…
Когда я спохватился от мыслей своих, то припустил за остальными — бежали все с полей, чтобы чужаков в село не допустить. Успели. На околице вышли им навстречу, встали стеной.
Чужаков
Тот, что с мальцом на одном коне сидел, на землю соскочил и вперед вышел, чтобы с нашими говорить.
И тут мы увидели, что это Ульф.
Сильно изменился Ульф. Поджар всегда был, а стал тощий, будто облезлый. Лицо серое, волосы серые, не то седые, не то пыльные. Когда с лошади слезал, за бок держался и морщился. Глядел мрачнее обыкновенного. И всегда Ульф невеселым был, а тут будто с того света возвратился.
Мальца с коня снял и Рагнарису передал. Это Филимер был, несносный сын моей сестры Хильдегунды. Я его сразу признал и невзлюбил за то Ульфа, что Филимера притащил. Мало нам, что ли, Ахмы-дурачка, что в доме, смердя, помирал?
Рагнарис Филимера принял и сразу на ноги его поставил, на руках держать не стал. Сильно подрос Филимер, тяжелым стал. И глядит зверенышем, а прежде с любопытством глядел и без всякого страха.
Ульф сказал, что беда большая случилась. И поговорить о том нужно ему со всем селом, чтобы все знали. Дескать, тинг собрать надо.
Дедушка Рагнарис отозвался, что где Ульф — там и беда, так что удивляться нечему. И добавил ехидно: понимает он, конечно, невдомек великому воину Ульфу, из рабства вандальского бежавшему, что у достойных людей страда в разгаре. Все бы ему, великому воину, будущему скамару Ульфу, по тингам глотку драть да в одной шайке с вандалами бродяжничать. Или до того поистаскался Ульф, что забыл — хлебушек-то с хрустящей корочкой на деревьях не растет, а в речках пиво не плещется. Все это трудом достигается, напомнил Ульфу дедушка Рагнарис.
Ульф только зыркнул злобно, но смолчал.
Тогда дедушка Рагнарис на спутников ульфовых головой мотнул. Спросил: мол, эти тоже с тобой?
Ульф сказал дерзко:
— Со мной!
Дедушка Рагнарис проворчал:
— Небось, такие же бедоносцы, как ты.
На то Ульф сказал, что насчет бедоносцев не знает, но один из них кузнец.
Тем временем спутники ульфовы спешились и ближе подошли, коней в поводу ведя.
Который из двоих кузнец, я сразу понял. Лицо у него темное, с копотью въевшейся, и руки такие, что вовек не отмоешь. Оттого и волосы снежно-белыми казались, и густые, сросшиеся брови. Нос у того кузнеца с широкими ноздрями, будто не то принюхивается, не то гневается. Грудь бочкой, ноги кривые. На прокопченном лице диковатые глаза посверкивают. Я сразу эти глаза запомнил, потому что они покрасневшие были, как будто кровь близко подступает.
Впрочем, кузнеца из двоих угадать — семи пядей во лбу не нужно было быть, потому что второй из спутников ульфовых девкой оказался. Я таких прежде и не видывал.
Дюжая девица ростом с воина, одетая как воин и вооруженная как воин. Сама белобрыса, глаза серые, холодные, рот будто мечом прочеркнули — тонкий и прямой. На кой она такая Ульфу сдалась?
У девицы на щеках углем руны начерчены. Потом уж я узнал — мстить она хотела и о том богов оповещала. На одной щеке руна размазана. Пот, видать, отирала и не заметила, как знак порушила.