Атаульф
Шрифт:
Аргасп Снаге уйти велел и кулак ему показал, пригрозив скорой расправой.
Валамир начал в затылке чесать, о чем-то напряженно думая, и изрек наконец:
— А не ромей ли это?
И пояснил, что ромеи — они где-то на полдень живут. Земля у них на диво тучная и бескрайне обширная. У Теодобада кувшин есть ромейский, тот, что с гримой. Очень, мол, голова на гриму ту похожа. И не обратил ли внимание Агигульф — не было ли кувшина при чужаке? Ибо ведомо, что кувшины они изготавливают во множестве.
Тут дядя Агигульф за голову обиделся и сказал,
Валамир задумался тяжко, после же молвил, что и впрямь, видать, чужак не ромей был.
Хродомер споры пресек. Сказал степенно, что много разного люда по миру бродит. Не то важно, кто был этот чужак. То важно, отчего он в камышах таился. И сколько их там таилось. И для чего таились. Боялись ли нас или же что-то вынюхивали?
Дядя Агигульф сказал, что раз видал их уже, да только в селе у нас никто правдивому рассказу не поверил. А он, дядя Агигульф, еще раз говорит: по всему видать — вынюхивают эти чужаки что-то.
— Тревожно мне, — сказал Хродомер. И замолчал надолго.
Говорили и спорили еще немалое время. Уж и стоять-то все устали, переминались с ноги на ногу.
Все племена окрестные перебрали, все истории о них рассказали. И решено было-таки к Теодобаду посылать с недоброй вестью. И непременно голову и меч в дружине предъявить.
Дядя Агигульф сказал, что голову никому не доверит. Немало наслышан он о воинах, которые трофеи свои легкомысленно другим доверяли и через то немалый ущерб претерпевали. И вызвался сам в бург ехать, дабы с драгоценной головой не разлучаться. Да и с любимым вождем повидаться хотелось дяде Агигульфу.
Валамир сказал, что тоже в бург поедет. Валамир сказал, что Теодобад его, Валамира, очень уважает и к его советам прислушается.
Тут Хродомер закричал неожиданно, что, мол, зачем же Валамира с Агигульфом утруждать? Можно сразу Снагу брехливого с Ахмой-дурачком отправить. Уж их-то Теодобад послушает! Уж их-то Теодобад уважает!
Нет уж, добавил потом Хродомер, нужно мужа степенного посылать к Теодобаду. Чтоб дурацких выходок себе не позволял. Вот он бы, Хродомер, сам поехал, да село без присмотра как оставишь? Пускай Оптила, сын его, едет. Агигульф пускай мертвую голову Оптиле передаст, а Оптила ее отвезет и Теодобаду предъявит. И все, как надо, объяснит.
Ибо Агигульфа только пусти в бург. Теодобад едва его завидит, так сразу и решит: не иначе как новое озорство затеяли молодцы. И на голову чужакову лишь как на озорство глядеть будет. А мы через то можем и своих голов лишиться. Пусть Оптила едет.
Так Хродомер сказал.
Дедушка Рагнарис тотчас же закричал: что значит — Хродомер село без присмотра оставить не может? Сказал бы прямо: из-за своего колодца с плохой водой от косогора с заветными лопухами отдалиться ему, Хродомеру, боязно. Всем ведь ведомо, что не любит Теодобад Оптилу. Ибо копание в навозе предпочел
Неужто сам Оптила об этом забыл? Ведь неоднократно говаривал ему Теодобад при дружине своей. Дивился, как у отца, столь войнолюбивого, сын такой уродился. И много времени потратил в бурге Рагнарис, чтобы Теодобаду растолковать: в молодости, мол, да — войнолюбив был Хродомер, но как колодец выкопал, так к подворью и прикипел, точно каша к горшку. Не отскребешь. И сына такого же выпестовал, той же колодезной водой выпоил.
Насчет озорства — да, тут Хродомер прав. От Агигульфа с Валамиром озорство одно. Но это оттого, что кровь молодая в них играет.
Хродомер от злости аж побелел. А дядя Агигульф засмеялся обидно.
Неведомо, чем бы все закончилось, если бы отец наш Тарасмунд не сказал вдруг:
— Пусть Агигульф, отец Фрумо, едет.
— Голову не отдам, — твердо сказал дядя Агигульф. — Я ее в бою добыл.
— Ты бы себе на плечи еще голову добыл, — заворчал дедушка Рагнарис. Палкой стукнул и громко заговорил, что во всем ему хродомеровы козни внятны. Не обмануть его Хродомеру. Не опутать Хродомеру его, Рагнариса, речами хитрыми. Не быть по-хродомерову. На алариховом холме тыну быть, а не на хродомеровом косогоре.
Потому пусть едет Агигульф, сын Рагнариса, вместе с Агигульфом-соседом. И пусть эти два славных Агигульфа голову чужака предъявят и меч предъявят и поведают, как все было. Пусть, мол, дядя Агигульф говорит, а Агигульф-сосед пусть свидетельствует и подтверждает.
И пусть не забудут оба: голову и меч показывая, о тыне надлежит напоминать неустанно. Мол, еще Аларих, отец Теодобада, людей обещал дать и помочь тын возвести. Вторым бургом наше село сделать намеревался. Да только пал геройски и кроваво, обещание свое исполнить не успев.
И, сказав сие, дедушка наш руки не груди скрестил и на Хродомера, бороду выпятив, вызывающе уставился.
Хродомер же лишь рукой устало махнул и проговорил:
— Ладно, пусть по-твоему будет, Рагнарис. Пусть оба Агигульфа едут. А только тын у меня на косогоре ставить надо. Место там сухое и просторное, общий амбар есть где возвести.
И снова гомон поднялся. Стали старейшины насчет тына ругаться да пререкаться: где, мол, тын лучше ставить? Едва до драки не дошло.
Так всегда бывает, когда о тыне речь заходит.
Когда доблестные Агигульфы уехали, вышло так, что Ахма-дурачок и кривая Фрумо остались на хозяйстве.
Фрумо оказалась Ахме ровней и быстро сделалась такой же придурковатой, как и ее муж, только на свой, на бабий, лад. Женщины у реки об этом судачили.
Нам с Гизульфом было интересно, кто у нее народится, ибо живот Фрумо уже заметен был. Дядя Агигульф говорит, что неведомо, кто ее обрюхатил. На тинге, где его, дядю Агигульфа, в подвиге этом обвиняли, так и не дознались. Так что отцом ахминого ребенка и Вотан мог быть, Странник.