Атаман
Шрифт:
– Ты че, утырок, творишь?
Зря кричал Вожников, поздно – всадники уже успели уехать, а народец, в том числе и те, кому только что не по-детски досталось плеткой, как ни в чем не бывало продолжал заниматься своими делами: кто-то что-то покупал, кто-то продавал, рекламируя свой нехитрый товар настолько истошными воплями, что у Егора с непривычки заложило уши.
– А вот – веники, веники, дубовые, березовые, можжевеловые!
– Рыба! Рыбка-белорыбица, с утра словлена – налетай!
– Сби-и-ите-нь, сби-и-итень! Сладок, заборист, горяч!
– Пироги, пироги, только что из
Мортка, пуло… Вожников усмехнулся: надо же, это все медные монетки века четырнадцатого, да, пожалуй, что так… никто их и в глаза не видел, не дошли. Еще была одна, называлась интересно – «полпирога».
Кто-то дернул за рукав:
– Господине, купи веничек! Можжевеловый, отдам за полпирога. В баньку пойдешь, меня добрым вспомянешь.
Ишь ты – «вспомянешь». Егор невольно отстранился – ну и тип: мосластый, плечистый, бородища пегая в разные стороны, нос – крючком. Такому не вениками торговать, а с кистенем стоять в темном проулке. Да-да, вот именно – с кистенем!
– Рыбка, рыбка-белорыбица, прям из реки… Мефодий! Соседушка! Купи рыбку.
– Нет у тя стыда, Миколай. Снулая твоя рыбешка-то!
– У кого снулая? У меня?! Да сам ты снулый, старый пень.
– Я старый пень? Н-на!!!
Размахнувшись, какой-то седенький, как раз проходивший мимо Егора, дед в армяке и треухе ничтоже сумняшеся заехал торговцу рыбой в ухо! Да так удачно попал – хоть удар, конечно, не боксерский, – что незадачливый рыбник так и сел задом в снег, в потемневший и подтаявший уже сугробец. Сел, но тут же вскочил и тут же отоварил шустрого деда. Треух полетел в одну сторону, дедок – в другую… Вожников хотел уж вмешаться, да не успел – кто-то заголосил рядом:
– Манефу! Манефу-колдунью везут, счас казнить будут!
– Манефу везут! – заволновались кругом, закричали радостно. – Колдунью топить будут!
– А может, голову отрубят? Или – на кол?
– Скажешь тоже, Мефодий – на кол. Так и колов не напасешься, не-ет! Я ж говорю – в прорубь.
– Не, Миколай, все ж я мыслю – на кол.
Только что разобравшиеся соседи – рыбник и седенький дед – помирились прямо на глазах, словно ничего такого меж ними и не было. Да и правда, что было-то? Подумаешь, один кулаком по уху приложился, другой – в скулу. Как говаривал голосом Василия Ливанова мультяшный Карлсон – «пустяки, дело житейское». А чего ж!
Все вокруг вдруг пришли в движение, возбужденно заголосили, побросали все свои дела, быстро сбиваясь в кучи, на глазах перераставшие в довольно-таки многолюдную толпу, в которой опять же упоминали о какой-то «колдунье Манефе».
– Прошлолетось она посевы все потравила, Манефа-то! Говорят, мстила кому-то.
– А помните, православные, почитай, всю осень дождило? Тоже ее, колдуньи, работа! Сама призналась.
– Теперь казнят.
– Поделом ей!
– Вон, вон, люди, везут!
В полном соответствии с законами, выведенными когда-то знаменитым философом и социологом Гюставом Лебоном, собравшаяся в мгновение ока толпа охватила, сжала Егора со всех сторон, превращая в кирпичик, в клеточку ее большого и подвижного, разлапистого, как у громадной амебы, тела, захватывая и подчиняя
– Ма-не-фа! Ма-не-фа! – речитативом врезалось в мозг.
– Каз-нить! Каз-нить! Каз-нить!
– Выдать головою колдунью!
Захватив Вожникова, словно магнит хватает железный обломок, толпа повлекла, потащила Егора за собой, делая своей частью неудержимо и властно, так что пытавшийся выбраться хоть куда-нибудь молодой человек с ужасом понял, что сделать это уже невозможно никак, поздно уже, и просто не в человеческих силах!
– Ма-не-фа! Ма-не-фа!
– Казнити волхвицу, казнити!
– В прорубь ее!
«Лишь бы ребра не сломали, – лихорадочно думал Егор. – Вот ведь попал-то! Угодил, как кур во щи… или в ощип – как правильно? Наверное, и так и этак можно».
– Везут! – закричали откуда-то сверху. – Везут! На санях, в клетке. Сейчас на крутояре казнить будут.
Толпа уже выхлестнула из города, едва не прихватив с собою половину городских стен, и без того изрядно прореженных и разбитых, в общем – откровенно убогих, вынесла молодого человека на крутой берег, с которого, как в амфитеатре, открывался чудесный вид как вдаль, так и рядом – метрах в пятнадцати-двадцати от глаз Егора: внизу, на льду реки, расположились сани и всадники, последние – числом около двух десятков. Тоже не особенно разодетые, лишь на одном – красный, с желтыми веревочками-канителью кафтан, да у некоторых – разноцветные флажки на копьях.
– Народ Белезерскыя! – привстав в седле, неожиданно громко возопил тот, что в красном кафтане. Как и все в здешней массовке – при бороде, в круглой меховой шапке. – Иматая волхвица, Манефа именем, ворожбу свою и худодейство признала!
– Признала! – эхом откликнулась-повторила толпа.
– И княжьим судом, людьми именитыми, боярами и детьми боярскими, приговорена к битью кнутом и справедливой казни!
– Так ей и надо, колдунье!
– Будет знать, как град на посевы нагонять!
– Смерть волхвице, смерть!
Краснокафтанный махнул рукой какому-то дюжему мужику в сермяжной, с закатанными рукавами рубахе – как видно, палачу. Тот, в свою очередь, призвал помощников – парней в таких же сермягах…
«А могли б и красные рубахи надеть, – как-то отстраненно подумал Егор. – Солидней бы все смотрелось, красочней».
А колдунья-то красива, ничего не скажешь! Достаточно молодая, даже юная, сидит себе преспокойно в санях в деревянной клетке. Кого ж напоминает-то? Какую-то известную молодую актрису… Ведь знакомое, знакомое же лицо… Татьяна Арнтгольц? Гусева? Бли-ин, не вспомнить…
Кто-то опять выкрикнул:
– Смерть волхвице! Смерть!
– Смерть! – радостно подхватили рядом.
– Погодьте, сначала ее кнутом побьют, а уж опосля – в прорубь.
– И правильно – пущай помучается.
Помощники палача молча вывели «волхвицу» из клетки, тут же к этой же самой клетке и привязали, умело спустив со спины платье… Ух, как смачно ударил кнутом палач! С оттяжкой, с посвистом, оставив на белой девичьей спине длинную кровавую полосу. Несчастная колдунья дернулась, застонала… А палач ударил еще, и еще, и еще. Упали на лед кровавые брызги, волхвица задергалась, заплакала, завыла…