Шрифт:
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
I
Широкое раздолье!.. Далеко во вс края раздвинулись зеленыя пустыя равнины, а по нимъ змемъ могучимъ вьется и бжитъ матушка Волга, катитъ свои срыя и бурливыя волны, плескаясь о берега, прорывая и обмывая горы и холмы… Выйдя на свтъ Божій въ лсахъ дремучихъ коренной, исконной Руси, пробжавъ сотни вёрстъ мимо православныхъ городовъ и весей, холмовъ и долинъ, несется безъ устали среди всякой татарвы и нехристей упасть и сгинуть безслдно въ пучин моря Каспія.
И важенъ, гордъ, сказываютъ, Каспій, что проглотилъ матушку Волгу. А не будь ея — не было бы и его на свт.
Тамъ, далеко, выше, были города древніе, многолюдные, Тверь, Ярославль, Нижній-Новгородъ, со стнами зубчатыми, теремами боярскими, съ храмами златоглавыми, а ниже — татарка Казань глянула издали съ башнями и минаретами. А здсь, чмъ дальше, то глуше. Направо, горы да бугры дикіе, сплошь лсомъ поросшіе, скалы, дебри, а налво долы съ муравой да луга заливные, цвтистые, но и на нихъ всюду тишь мертвая, гладь безлюдная… Людей все меньше, зврья да птицы все больше!
Добрый человкъ въ эдакую дичь и глушь жить не пойдетъ. А ужъ гд среди необозримой, мертвой пустоты затишья и застоя попадется поселокъ, десятка съ два домишекъ да хибарокъ, уноси ноги, береги голову, живъ человкъ; крестное знаменіе сотвори и минуй скоре, бги шибче прочь… Тутъ не простые хлбопашцы-обыватели пріютились, а вольница-негодница, сволочившись со всего свту, притонъ нашла и душегубствомъ жива.
Птицами небесными себя окаянные т люди прозываютъ грховно. «Яко ни сютъ, ни жнутъ, а сыты бываютъ!»
Здсь мимо бгущая Волга-матушка то и дло кровью человческой красится, то и дло отсюда въ срыхъ волнахъ своихъ мертвецовъ уноситъ и волей-неволей душегубамъ потакаетъ, концы ихъ озорныхъ длъ прячетъ.
Недалеко ужъ и до города Камышина, а тамъ и до Каспія осталось докатиться. И берега все диче, все безлюдне.
Вотъ острыя горы мловыя съ блыми, будто сахарными, маковками, съ ельникомъ густымъ по склонамъ. И чаща лсная густо сплетается и топырится отъ самыхъ оголенныхъ маковокъ, что блются на синемъ неб, и до самыхъ береговъ, гд набгаетъ и бурлитъ срая волна.
Противъ устьица рчки Еруслана, близъ самаго берега, въ котловин межъ двухъ холмовъ, за которыми высится въ небо блая мловая гора, — расчищенный яръ, и на немъ жилье, съ десятокъ хатъ. А тамъ, среди густого ельника, по скаламъ холмовъ, еще попряталось нсколько хижинъ, а посредин на высокомъ бугр, на краю каменистаго обрыва, — большая срая развалина. Мсто это и поселокъ зовутся — Устинъ Яръ.
Половина развалины разсыпалась по бугру, и стоятъ стны
Много годовъ этой развалин: двсти, а можетъ и триста, можетъ и боле. Какъ про то знать? Кто тутъ среди безлюдья построился, когда жилъ, какъ кончилъ? Одному Богу извстно. Можетъ, святой подвижникъ отъ міра сюда удалился и зачалъ, отцы пустынники стекались и жили. А можетъ, воины татарскіе изъ Астрахани дозоромъ тутъ стояли, русскаго царя и его воинства опасаясь…
Теперь же по всмъ хижинамъ, среди чащи ельника, живутъ люди пришлые, разноплеменные, «сволока» со всхъ краевъ Руси. Голыдьба, негодница, вольница.
Не охотой сволочилась она сюда, а ушла отъ неправды и безправья, иль не стерпвъ, согршивъ — отъ суда укрылась. И не грхи свои замаливать собралася здсь, а обиды загуливать иль зло свое скрывать съ неповинныхъ, иль накипвшій гнвъ ухаживать, иль горе размыкивать…
На разбитомъ баркас, что лежитъ сгнившій, дырявый, вверхъ дномъ у самаго берега, на половину въ вод, умстился сдой старикъ съ блой бородой. Годовъ ему счету нтъ, а прозвище Блоусъ.
Три удочки закинуты у него въ воду и воткнуты въ дырья баркаса; два поплавка тихо лежатъ на вод, а третій ужъ давно прыгаетъ и ныряетъ, и круги бгутъ отъ него во вс стороны, но старикъ-рыболовъ задремалъ на солнышк и не видитъ, что рыбка клюетъ… Попрыгалъ поплавокъ и легъ тоже тихо, — знать, сорвала рыба червяка… Вотъ и другой запрыгалъ рядомъ, прозваетъ и этого ддушка… Нтъ, вотъ очнулся старый; увидлъ, хвать за удочку, вытянулъ лесу, да запоздалъ; крючекъ безъ червяка…
— Ахъ, ты, егоза. Сожрала… заворчалъ Блоусъ, надвая другого червяка… То и дло жретъ. Обучилась.
Закинулъ опять старикъ удилище и, помаргивая на поплавки, на воду срую, думаетъ да ворчитъ и шамкаетъ беззубымъ ртомъ.
— Вотъ и рыбка тоже разбоемъ живетъ. Ты ее подсиживаешь, будто прозжаго купца на дорог, а она наровитъ тебя обманно взять. Съ крючка, что есть, стянуть, да уйти… Разъ, другой, третій клюнетъ, а тамъ и въ котелокъ ко мн и въ уху. Изъ нашихъ тоже иной все клюетъ да клюетъ, да нарвется и на лобномъ мст въ город голову и сложитъ. Вотъ теперь атаманъ пеняетъ: гд Измаилъ? гд Петрынь? А они, поди, въ острог, а то и въ Сибирь собираются, а то давно и въ аду кромшномъ обртаются. Сложили головушки, напоровшись на кого, да прямо и къ сатан. Прости, Господи. Другого имъ мста на томъ свт не полагается. Стой! Стой! Погоди, крикнулъ ддъ, увидя средній поплавокъ, что мигалъ на вод и круги пускалъ.
Тихонько дернулъ ддушка Блоусъ удочку, согнулось удилище, натянулась леса и потащилъ ддушка, ухмыляясь и не спша… Вотъ заплескало брызгами у края баркаса, перехватилъ ддъ бичевку и вытащилъ изъ воды бьющуюся серебристую рыбку. Застучала бдная объ доски, завертла хвостомъ въ рук дда и шлепнулась въ кадушку его.
Надлъ Блоусъ снова червяка, закинулъ уду и сталъ было додумывать думу свою: гд теперь Измаилъ съ Петрынемъ? Да не додумалъ ддъ и снова задремалъ.