Атака мертвецов
Шрифт:
– Kostenlos…
И когда Валентин ответил: «Четыре часа, господин подпоручик», – раздалось хлесткое:
– Feuer! [96]
Вжав голову в плечи, Чоглоков ждал, что вслед за этим незамедлительно начнется обстрел из орудий. Ждал, что сейчас из тумана вынырнут ландверы, открывая ружейный и пулеметный огонь. Ждал бомбежки с аэропланов… Ждал чего угодно, только не того, что случилось на самом деле…
Полная тишина… Ее нарушала лишь мелодичная музыка часов Федотова, пока тот не захлопнул крышку. И тогда все отчетливо услышали зловещее
96
Kostenlos… Feuer! – Заряжай… Огонь! (нем.)
Он быстро густел, приобретая темно-зеленый цвет, и накатывался по всему фронту сплошной стеной, в высоту не менее десятка метров. За миг до того, как он полностью накрыл русские позиции, Чоглоков почувствовал запах горького миндаля, хлора и привкус железа на языке. Горло будто окатили жидким огнем, в носу и в глазах защипало. Сперло дыхание, из груди вырвался кашель. Когда всех солдат в траншее скрутило, и те, бросая винтовки, хватались то за горло, то за лицо, подпоручик с обреченностью понял, что немцы пустили газ.
Преодолевая резь в глазах, Чоглоков попытался осмотреться. С трудом разлепляя веки, сквозь проступившие слезы увидел на дне затянутой газом траншеи Тимашка. Вернее, только его подрагивающие ноги. Верхняя часть туловища ординарца оказалась погребена под целой кучей солдатских тел, бьющихся в предсмертной агонии. Невдалеке упал на четвереньки Федотов, хватая ртом отравленный воздух, будто выброшенная на берег рыба. Его рвало. Рядом, привалившись спиной к стене окопа, содрогался от жуткого кашля унтер. Этот хоть додумался фуражку к лицу прижать. Взгляд выхватил висевшую на его поясе флягу. Руки сами схватили ее, свинтили крышку. Плеснул сначала себе на лицо, потом унтеру на фуражку. Вода хоть немного задержит висящую в воздухе отраву. Но этого мало. Стараясь не дышать, быстро скинул портупею, разорвал нательную рубаху, смочил из фляги и закрыл мокрой тряпкой лицо. Еще из одного куска соорудил такую же маску для Валентина. Тот жадно вцепился в нее обеими руками, но его снова вырвало.
Чуть дальше бился в конвульсиях санитар, харкая кровавой пеной. Когда Чоглоков подскочил к нему, солдат уже затих. Открыв санитарную сумку, нашел пузырек с нашатырем. То, что надо. Брызнул на маску себе и Федотову, потом унтеру на фуражку. Тот было отдернул руки, но подпоручик прижал их обратно, прокричав сквозь материю:
– Держи, не отнимай! Это поможет!
Вот и медицинское образование пригодилось.
Кашель не прекращался – яд все же попал в легкие, но вроде не смертельно.
Ударили пушки. Немцы еще и артподготовку затеяли, в очередной раз бомбардируя крепость. На головы задыхающейся в окопах пехоты с воем летели снаряды, и текло грязно-зеленое облако газа, которое, нет никаких сомнений, уже хозяйничает в Осовце, отравляя все живое. Когда отстреляется артиллерия, пойдут ландверы. И кто их встретит, если все здесь перемрут?
«Господи, что же теперь будет! – билось в голове. – Неужели это конец?» Немцам останется лишь переступить через траншеи, забитые телами мертвых
Ну нет! Черта с два их так просто с позиций выбьют.
Закинув на плечо санитарную сумку, Чоглоков двинулся вдоль траншеи, пробираясь между сведенными судорогой мертвыми и бьющимися в конвульсиях полуживыми телами, отыскивая тех, кому еще не поздно помочь. Кто-то успел надеть респираторы, у кого те были. Свою марлевую повязку подпоручик еще вчера передал Тимашку, выяснив, что собственная у того «пропала». Жаль, парню это не пригодилось. Кто-то, как и Чоглоков, намотал на лицо тряпку. Все равно говорил им и тем, кто еще мог шевелиться и кое-что соображать, чтобы использовали воду и аммиак или брали респираторы у погибших. Пока объяснял, приходилось вдыхать через рот. Несмотря на повязку, газ все равно просачивался в легкие, обжигал изнутри, вызывая приступы кашля.
Обошел всю роту, заодно подсчитывая потери. Уму непостижимо – не сделав ни единого выстрела, немцы уничтожили больше половины его личного состава! В том числе двух командиров взводов. Из остальных трех рот на центральном участке не выжил никто, ни один человек!
Это была катастрофа. На левом фланге, расположенном в низине, газ держался дольше, и там тоже все погибли. На правом осталась почти такая же горстка солдат, как и у Чоглокова. Итого сотня штыков от силы. И это на всю передовую, зияющую широченными прорехами. А из немецких окопов уже вставали атакующие цепи и шли двумя густыми рядами с маячившими за спиной резервами. Несколько тысяч ландверов…
– Ты, Николка, хоть и силач, каких мало, «Максима» вон влегкую на спине таскаешь, а дурень, каких свет не видывал. – Сашка Кабанец, лежа на спине у пулемета, смачно затягивался цигаркой и вел с напарником нравоучительную беседу. – Я сколь тебе буду толковать, что пулеметчик на войне – первое лицо. Без нас ни оборону не удержишь, ни в наступление не пойдешь. Всюду мы нужны. Потому как огневая поддержка знатная. Вот скажи мне, сколь выстрелов за минуту наш «Максимка» делает, а?..
Молчит бугай. Вечно с ним так. Говоришь, говоришь, а все без толку.
– Чего молчишь-то? Язык проглотил? Али не знашь? Я ж тебя обучал…
Напарник даже не шелохнулся, продолжая внимательно вглядываться в предутренний туман. Ответственный. Ежели господин подпоручик сказал глядеть в оба, так и будет пялиться, старательно выпучив зенки. Лишь бы не лопнули от натуги. Покемарить, что-ль, да сменить этого олуха царя небесного. А то будет потом с ног валиться от недосыпа. Нет, хорошо, конечно, что он такой весь правильный. Но нельзя же целую вечность без единого звука сидеть. Скучно…
В окопах засуетились. Унтеры будили солдат, загоняя их на бруствер.
– Приготовиться к бою! – пронеслось по цепи.
– Мать честная! – Кабанец откинул цигарку и лег за пулемет. – А ну, Николка, тащи коробки с лентами…
Облако зеленого дыма они заметили сразу. Едкий запах не оставил сомнений в том, что это такое. В пулеметной команде офицеры тоже рассказывали о газе и респираторы всем раздали. Только вот где сейчас эти марли с флакончиками, разве упомнишь? Уж очень выглядели ненадежно. Никто их всерьез и не воспринимал.