Атака! Атака! Атака!
Шрифт:
Командующий и Зубов были уже здесь, курили, глядели па мотобот, вывалившийся из-за скалы. Забрызгав всех грязной водой, подкатил грузовик с летчиками с Восточного. Бот ткнулся в причал, с него с грохотом стащили трап, и все сразу притихли так, что даже стал слышен топот санитаров, которые понесли первые носилки.
Никто почему-то не ожидал носилок, все думали, что они сойдут с катера сами.
Отчаянно гудя, подлетел мотоцикл с коляской,
— Товарищи офицеры, — кричал доктор Глонти из санитарной машины, — не давите на стекла!.. Товарищи офицеры, вы же стекла подавите.
Флагманского специалиста подполковника Курочку, закутанного в одеяло, нес на руках матрос, очки у подполковника были разбиты, он странно, смущенно улыбался, что его несут на руках. А позади матрос нес его унты, страшные, черные, обвязанные какими-то тряпочками и лыком.
Потом на носилках понесли Веселаго и Пялицина, они лежали тихие и неподвижно смотрели в серое, сеющее на них дождем небо. Рядом с носилками Веселаго шел незнакомый молодой врач из морской пехоты в перепачканных глиной сапогах и, улыбаясь, что-то говорил, говорил ему. «Санитарки» взвыли моторами, зашлепали цепями но лужам и поползли в гору, а за ними поехали два открытых «виллиса» командиров полков и наш аэродромный «пикап».
— Боже мой, боже! — сказала уборщица из парикмахерской Киля, — Когда же это кончится?! Сил нету, нету сил!..
Дни потекли за днями, сливаясь для меня в один бесконечный белый день. Приходили новые машины, приезжали новые летчики, и в один прекрасный день неожиданно кончилась война. Победа здесь, на Севере, наступила внезапно, вся страна давно ждала ее, но здесь до последнего дня в море бродили немецкие лодки, тонули наши суда и до последнего дня уходили в небо тяжелые торпедоносцы.
В День Победы один за одним проходили над нами снежные заряды, солнце сменялось пургою, залив то вспыхивал, то темнел, и где-то все время играли оркестры.
Днем всех летчиков, техников и краснофлотцев построили на летном поле. Топоча сапогами, прошел морской духовой оркестр, и на грузовик без бортов поднялись командующий и Зубов.
— Я счастлив, — крикнул командующий
И он вдруг резко отвернулся и прижал к глазу кулак в черной кожаной перчатке. Командующий хотел говорить еще, но ничего не сказал, махнул рукой, оркестр заиграл «Все выше, и выше, и выше…», все закричали «ура!», многие плакали.
— Скажи, — сказал мне папа и сел на корточки рядом со мной, все лицо у нега было залито слезами, — Игорешка, ну неужели ты не помнишь Лялю и Женю, ну, напрягись, мальчик…
Я тоже почему-то заплакал, вырвался и побежал по полю. Позади играли оркестры, кричали «ура!», с кораблей стреляли цветными ракетами и на сопках жгли ненужные дымовые шашки.
Митинг кончился, опять налетел снежный заряд, те, кто были свободны, собрались в аэродромных мастерских, пришли девушки-диспетчеры, оркестр играл вальс, многие танцевали, здесь горели электрические лампочки да стояли на козлах черные мятые обгорелые самолеты.
За воротами мастерских задувал ветер, в воротах сидел и строго смотрел на нас припорошенный снегом Долдон. Кто-то нарвал подснежников, и на шее у него висел красивый пышный венок.
Из города летчики привезли ящик шампанского, его досталось по капле, но все пили и кричали «ура!». В углу мастерских на пустых козлах сидели Черепец и Артюхов с балалаечкой. Черепец бренчал, напевая себе под нос, и все смотрели на снег, на сопки, на катерок на заливе.
— Какое железо летело к черту в этой войне, а, мальчик?! — сказал позади меня доктор Глонти и потрогал фаянсовой кружкой покореженный винт истребителя. — А, мальчик?!
Опять налетел ветер, снег повалил еще гуще, закружил, закрыл белым сопки, залив, далекие дома Гарнизона, а потом и все остальное.
Только бренчит, бренчит, бренчит балалаечка.
Ах! Прощай, прощай, И не рыдай, Не забывай, Прощай, прощай!И в неподвижности моментального снимка стоят у меня перед глазами оркестр, Черепец с балалаечкой, Плотников, и Жоржик Веселаго, и доктор с фаянсовой кружкой, и Долдон в цветах, и я, и мой папа.
«Ах! Прости, прощай! Не забывай! Не забывай! Прощай, прощай!»