Артур
Шрифт:
Я замер. Лот развернул коня. В тот же самый миг молния пала с небес и выжгла меж нами расселину. Они унеслись прочь, а я долго лежал на земле, оглушенный, и голова моя гудела, как набат. Я открыл глаза — они не видели. Молния обожгла меня и ослепила.
Он поднес кончики пальцев к глазам.
— Зрение покинуло меня, как и дар провидения. Я уже не вижу разбросанных передо мной троп; моим ногам уже не ходить путями Иного Мира. Все в тумане, будущее — безвидно и пусто. Я дважды слепец. — Он помолчал и печально тряхнул головой. — Что ж, сам виноват. Я пренебрег Господним покровом,
Гвальхмаи, серый даже в свете костра, обратил ко мне полные слез глаза.
— Я отомщу за это зло, — тихо поклялся он, мало понимая, что говорит.
— Как ты можешь себя корить? — спросил я Мирддина. — Одна Моргана всему виной, это она тебя ослепила.
Насмешливая улыбка тронула губы Мирддина.
— Разве ты еще не понял? Сражался не я! Сражались князь тьмы и Царь Света, враг рода человеческого и Спаситель. Я был ни при чем.
— Ни при чем?! Если б не ты, она бы восторжествовала давным- давно!
— Нет. — Мирддин медленно покачал головой. — Я тоже когда- то так думал. Долго я нес это бремя в душе и сердце, но это была ложь. Да, и это тоже была ложь.
— Не понимаю, — упорствовал я.
— Сражался не я, — мягко объяснил Эмрис. — Моя собственная гордыня, мое суетное тщеславие мешали мне это увидеть. — Мирддин горько хохотнул и поднял руку к глазам. — Прежде я был слеп, но теперь вижу ясно: Господь может Сам за Себя постоять. Он не нуждается в моей помощи. Это Он спасал и защищал, а не я, не Мирддин. — Он помолчал, словно раздумывая, потом добавил: — Скажу тебе, враг нарочно внушает нам другое. Но только когда я познал свою слабость, встал беззащитным против Морганы без всякого замысла или цели, только тогда Господь сокрушил ее.
— Но это же ты ее сокрушил!
— Я был ничто!
Молчание. Лишь потрескивание огня да журчание ручейка заполняли ночную тишину.
— Я был ничто, Пеллеас, — тихо повторил он.
— Господин, — сказал я, беря его за локоть, — Пеллеаса здесь нет. Это я, Бедивер, и со мной Гвальхмаи.
Мирддин Эмрис тронул рукой голову.
— Да, да, — сказал он, — конечно. А где Пеллеас?
— Не знаю, Эмрис. Он поехал тебя искать — еще до Лугназада.
Мирддин вскочил и проковылял несколько шагов вперед.
— Пеллеас! — крикнул он в ночное небо, потом с громким стоном повалился на колени. — О, Пеллеас, бесценный друг, что она натворила!
Я бросился к нему.
— Мирддин?
Боль в его голосе, словно ножом, полоснула меня по сердцу.
— Пеллеас мертв...
Все во мне оборвалось, и я услышал жуткое эхо Морганиных слов: "На сей раз твой любезный Пеллеас не вмешается".
Господи Иисусе, я молился, чтобы и это оказалось ложью.
Глава 9
Харита была счастлива, что сын вернулся живым. Она горевала о его слепоте, но тут же приступила к лечению. Увечье Мирддина нарушило обычно неторопливое течение жизни на вершине Тора; Владычица озера пыталась применить свой обширный опыт и совещалась с добрыми
Увы, в конце концов они вынуждены были признать, что если кто и вернет Мирддину зрение, то лишь Сам Щедрый Господь. Человеческие знания оказались бессильны, так что надо ждать и покорствовать Господней воле. А до тех пор Мирддину придется носить на глазах повязку слепца.
Моргана не погибла, но утратила свою силу. Она бежала, и нам больше не страшна. Мирддин полагал, что она не сможет вернуть себе свою мощь — израсходованная, объяснил он, колдовская сила возвращается редко. Может быть, он обольщался, хотя кому знать, как не ему.
По-прежнему было непонятно, что думать о Лоте. Он мог поспеть в Ллионесс, если отплыл из Каер Эдина сразу после нашего отъезда. Опередить нас ему не составило бы большого труда.
И все же я в это не верил. Гвальхмаи так страдал от стыда, что не высказывал своих мыслей. Он считал, что его доброе имя запятнано, их род опозорен. Униженный и раздавленный, он едва мог смотреть людям в глаза. Он бродил по Тору — прекраснейшей обители на этом свете! — являя собой подлинную картину отчаяния. Я всячески пытался его ободрить, но тщетно. Рана, нанесенная северной гордости, не заживала.
Я говорил об этом с Мирддином.
— Разумеется, Гвальхмаи не виноват. Я его не обвиняю. Но я видел, что видел, и не могу этого изменить, — настаивал он.
— Но не мог ты ошибиться? А если это был кто-то другой?
— Конечно, мог, — соглашался он. — Но тогда это кто-то с лицом Лота и его голосом, похожий на Лота, как брат-близнец.
Да, Мирддин признавал, что мог ошибиться, но что толку, ведь, насколько я знал, братьев у Лота не было.
Гвальхмаи тоже не помог.
— У моего отца нет братьев, — горько подтвердил он. — У деда был только один сын, я никогда не слышал о другом.
Итак, этих сомнений сейчас было не разрешить, поэтому я переложил их на Божье попечение, а сам занялся своими делами. Мирддин был уже почти готов отправляться в дорогу, а я торопился скорее вернуться в Каер Мелин. Налетели ветры с дождями, холодало день ото дня. Несмотря на всю любовь к Стеклянному Острову, мне не хотелось здесь зимовать. Надо было трогаться в ближайшие дни или дожидаться весны.
Харита, страшась за сына, всячески нас удерживала. Однако она понимала, что ехать нам надо, и показала мне, как менять повязку на глазах Мирддина и как разводить жидкую глину, унимавшую боль. В чаще к западу от Храмового холма я вырезал Эмрису длинный рябиновый посох, чтобы не спотыкаться; с этим посохом он стал похож на древнего друида, и многие, видевшие его, так и думали.
Аваллах предложил нам свою конюшню; мы выбрали коня для Мирддина и выехали первым же ясным днем. Корабль ждал там, где мы его оставили. Я заплатил рыбакам, которые его стерегли, мы погрузили лошадей и отплыли от берега.
День был погожий, дул свежий ветер, и все же, когда я взглянул на удаляющийся берег, боль пронзила меня стрелой. Ибо мы оставляли позади Пеллеаса, и я знал в душе, что нам больше не свидеться.
Если я ощущал горе всем телом, как свежую рану, насколько ж сильнее страдал Мирддин?