Артуа
Шрифт:
Теперь, отправляясь за хворостом или проверять ловушки для рыбы, я обязательно брал с собой кистень. Пусть я приходил на целый час позже и весь взмыленный, но даже такие занятия давали мне хоть какую-то цель. А цель была одна – научиться кистенем бить, просто бить. Но бить точно и мощно. А что еще с ним можно делать? Может быть, парировать или даже вырывать оружие из рук противника. Но кто бы мне показал, как это делать. Не сомневаюсь, найди я среди хлама ржавую саблю, я бы занимался ею, но нашлось-то другое.
Я старался, чтобы никто не видел моих занятий. Когда человек моего возраста начинает постигать
Да и с чем еще заниматься? Разве что выпросить у Анюты ее большой кухонный нож, которым она рыбу разделывает.
И все равно чувствуешь себя намного увереннее, когда имеешь в руках хоть что-то. Не обязательно же моим противником станет закаленный в боях мастер меча. Вполне возможно, что это будет обыкновенный бродяга, такой же славный боец, как и я, если еще не хуже.
Вот с языком у меня дела обстояли достаточно неплохо. Той неполной сотни слов, что я уже знал, вполне хватало объясниться даже на такие тонкие темы, как кормление коз или необходимость принести охапку хвороста на дрова. Что характерно, понять смысл обращенной ко мне речи было значительно проще, чем самому выразить собственную мысль. Насколько я знаю, язык можно считать усвоенным, если можешь на нем думать. Конечно, до этого было очень далеко, но даже Кармина все реже смеялась над моим произношением. А может, все дело было в том, что ей уже надоела новая забава.
Я не считал дни, проведенные в доме Анюты, но прошло не менее двух недель. Календаря у нее не было, а хотелось бы посмотреть, что он из себя представляет. Сомневаюсь, что счет может чем-то отличаться от того, что я знаю. С другой стороны, не обязательно же он должен быть десятеричным. Он может быть каким угодно и количество дней в месяце тоже может быть любым. А еще может быть так, что нет ни месяцев, ни недель.
Но в моем нынешнем положении можно слишком и не умничать.
Утро обычно начиналось с того, что я приносил пару ведер свежей воды, затем выгонял пастись коз. Они отлично знали, где можно найти себе пропитание и всегда возвращались домой к вечеру сами. Дальше шла повседневная рутина. Огород, грядки, поле и не обязательно в перечисленном порядке. Обед, часовой отдых, и опять фермерство до самой темноты. Ужин уже в сумерках, перед тем как ложиться спать обязательное чаепитие.
Меня всегда интересовало, почему они живут отдельно и именно здесь. Должна же быть какая-то причина. Попытки узнать у Аниаты ни к чему не привели. Когда она начала объяснять, я вскоре замахал руками, потому что не мог понять и половины слов. Все-таки в ежедневном общении мы пользовались в основном одними и теми же словами, такими же одинаковыми, как и то, что мы делали.
Нет, у меня не получится жить здесь долго, слишком все однообразно. Да и все, чем мне приходится заниматься, ничего кроме уныния не вызывает – никогда не любил ковыряться в земле. Понятно, что сейчас мне приходится делать все это по разным причинам. И хорошо одно лишь то, что делаю я это по собственному желанию. Вполне могло быть и так, что подобными делами мне бы пришлось заниматься из-под палки, попади я в другое место. До сих пор мне так и не удалось выяснить, где я, что это за страна, кто ею управляет. И существует ли здесь, например рабство. А как узнать, спрашивается, если я не знаю даже, как это слово звучит.
И приходилось
Я возвращался с очередной охапкой хвороста, раздумывая о том, действительно ли Аниата строила мне сегодня глазки или все же мне показалось. Пару моих попыток познакомиться поближе она решительно пресекла. Причем сделала это не то чтобы с отвращением, просто отстранилась мягко, но настойчиво, покачала головой и сказала – нет. Ну нет, так нет. Были у меня периоды и подлиннее. Сегодня же она и поглядывала как-то по-особенному, и ее улыбки были не такие, как обычно.
Вот вечером и попытаюсь выяснить, так ли это или мне все же показалось. Сколько можно, я же вижу, что совсем ей не противен. Да и она молодая здоровая женщина, к тому же очень симпатичная. И думаю я так совсем не потому, что других здесь нет. Я это еще с бугра увидел, когда за ними наблюдал, не решаясь приблизиться.
Подходя уже к самому краю леса, обнаружил что под навесом, там, где обычно спал, стоят четыре лошади. Я возмутился, что за дела, там сейчас столько конских яблок будет, и еще мокро и вонюче. В доме всего три лежанки, а поскольку доступа к телу хозяйки не имею, мне что, в курятник переселяться? За базар ответите.
Интересно, кто это? Может, родственники навестить приехали? Лучше оставлю я здесь вязанку, черт его знает, как они на меня отреагируют. Возможно Аниата уже монетки пересчитывает, полученные в оплату за удачную продажу молодого и сильного раба, вряд ли ассигнации имеют здесь хождение. Кстати, местных денег я в глаза даже не видел еще.
Чуть в стороне лес почти вплотную к хозяйству подступает. Вот оттуда поглядим мы и послушаем, а уже затем выводы будем делать.
Под навесом, рядом с очагом, где мы обедали, сидели два крайне неприятных типа, которые занимались тем, что жрали и ржали, изредка поглядывая в сторону дома.
Опять ничего не понятно. Теперь вплотную к домику перебежим, здесь стена глухая, никто в окошечко не увидит.
Так, в доме гомон, смех, звук пощечины. И снова ничего не понятно, но явно, что не родственники с визитом нагрянули.
Заглянул в маленькую комнату – две лежанки для детей, вот и вся обстановка.
Где же они сами, и во дворе их не видел.
Дальше заберемся через оконный проем в комнату, и шуметь не стоит.
Голоса рядом, в соседней. Если что нырком в окно, на улицу, дальше влево, в заросли. План отхода давно разработан, не только хворост на уме был.
На дворе сейчас время такое, что к вечеру уже. Когда, казалось бы, еще светло, но зайдешь в помещение, и света сразу не хватает. Грань между светом и полумраком.
Осторожно заглянув через дверной проем, прикрытый занавесью из кусочков тонкого бамбука продетого через нитку, я увидел то, что совсем не мечталось увидеть.
Аниата лежала с широко раздвинутыми белыми незагорелыми ногами, устремив свой застывший взгляд в потолок на одну только ей видимую точку, заранее закусив нижнюю губу. Перед ней возился, спуская штаны, мужик, радостно скалясь в предвкушении. Второй был занят тем, что внимательно наблюдал за открывающимся перед ним действом, держась руками за то самое место, которое он рассчитывал вскоре использовать.