Армен
Шрифт:
— Сара, — участливо спросил Армен, — тебе нехорошо?
Она взглянула на него, точно не узнавая, снова закрыла глаза и стала покачиваться. Потом что-то пробормотала и неожиданно затянула песню, растягивая гласные звуки и время от времени тяжело постанывая.
Я сижу на берегу реки и думаю: Нет у меня дома в этом мире, Мой дом — это север, Мой дом — это юг, Мой дом — восток, Мой дом — запад, Мой дом —— Хорошо поешь, — похвалил Армен, растроганный грустной мелодией песни.
Сара рассмеялась, глядя на него озорно и весело.
— Это самая любимая моя песня. Иногда зову сестру Саби, чтобы спела ее для меня… — Она поправила платье на груди. — Саби ее поет бесподобно, не то что я. Садимся вот так, напротив друг друга, пьем вино, она поет, а я слушаю… Как ты думаешь, не позвать ли мне сейчас Саби, — вместе как следует повеселимся?
— Поздно уже, Сара, — стал отговаривать Армен. — Да и нет необходимости: твое пение меня вполне удовлетворит… — улыбнулся он и тут же покраснел, почувствовав двусмысленность своих слов.
— Армен… — сказала вдруг Сара с чисто женской решимостью и, изогнув гибкий стан, потянулась к нему, накрыла его руку ладонью и повторила, задыхаясь — Армен…
Это прикосновение застало Армена врасплох. Он замер и ничего не мог ответить. Только почувствовал, что какая-то неведомая тревога заставила его сердце биться учащенно.
— Армен, ты мне как родной человек, — закрыв глаза, продолжала Сара проникновенно, точно раскрывала заветную тайну; потом протянула руку и стала ощупывать его голову, лицо, шею. — Я всю жизнь мечтала о тебе…
Растерявшись, Армен невольно отпрянул, но рука Сары упорно преследовала его, не отпускала. Тогда он встал, обогнул стол, подошел к ней и обнял, почувствовав, как дрожит ее хрупкое тело. Сара изо всех сил прижалась к нему, посмотрела на него долгим взглядом, в котором были одновременно и ужас, и мольба. И он подумал, что, скорее всего, Сара тоже понимает, что Миша обречен…
— Армен… — прошептала Сара, — неужели я такая плохая, что ты совсем не любишь меня?.. Клянусь, ты будешь счастлив со мной, давай уедем отсюда, заведем ребенка и будем жить душа в душу… где-нибудь далеко отсюда…
Она посмотрела на него рассеянно-мечтательным взглядом, и лицо ее озарилось блаженной улыбкой.
Он усадил ее на кровать и еще не успел присесть рядом, как она начала исступленно целовать его лицо и грудь. Потом сразу отпустила, отпрянула и стала лихорадочно расстегивать пуговицы платья, стянула с себя все, отбросила одежду в сторону и совершенно голая вытянулась на кровати. Армен оцепенел от неожиданности, увидев так близко то, что казалось ему столь далеким и недоступным. Он вдохнул сводящий с ума аромат женского тела и склонился над Сарой, но тут же почувствовал, что не в силах ответить на ее любовь: между ними невидимой тенью стоит смерть…
И внезапно его охватило такое острое чувство жалости и сострадания, что он бессильно опустился на кровать, у ног Сары. Жалок был он сам, жалкими были Сара, любовь, жизнь, смерть, всё на свете…
Армен смял лицо ладонями.
— Ну скорее… — нетерпеливо прошептала Сара, не открывая глаз.
Армен видел ее тяжелые груди, они вздымались, словно стремились
— Армен? — Сара вскочила как ужаленная и съежилась на кровати. — Ты не хочешь меня любить?.. Ты думаешь, что я — дрянь, если оставила своего ребенка в больнице, а сама развлекаюсь с первым попавшимся мужчиной? Да?.. — распалялась она, не спуская с него колючего, ненавидящего взгляда. — Ты ничего, совсем ничего не понимаешь!.. А я думала, что ты не такой, как другие!.. Армен, я боюсь смерти! — Она в ужасе закрыла лицо ладонями. — Спаси меня, Армен, я очень ее боюсь, очень!.. — Она снова кинулась ему на грудь, обвила руками и громко расплакалась.
— Нет, Сара, я так не думаю… — утешал ее Армен, удивляясь неожиданным переменам ее настроения. — Нет… я просто…
Он обнял ее, чувствуя, что она дрожит всем телом, точно пойманная птица. Эта дрожь немедленно передалась ему, переполнив его таким неистовым желанием, что оно горячим, яростным потоком смело на своем пути все плотины и преграды. Задыхаясь, он стал осыпать лицо Сары поцелуями, пить ее слезы. Та в ответ застонала и обмякла в его руках. И уже не было Армена, не было Сары, было только мощное, всеохватывающее дыхание чего-то далекого, и оно ширилось и разрасталось до тех пор, пока не взорвалось беззвучно и не погасло в неизъяснимом блаженстве…
4
В какой-то момент слух Армена уловил глухое и монотонное постукивание, доносившееся со двора. Он прислушался, но звуки смолкли, и снова установилась тишина. Наверное, корова потерлась о доски забора, постукивая цепью, решил он. Сара спокойно спала рядом, на ее лице застыла едва уловимая улыбка. Армен медленно перевернулся на спину, глубоко вздохнул и положил руки под голову. Внутри у него была пустота: ни волнений, ни чувств, ни мыслей и забот, и это его угнетало. Жизнь — нескончаемая череда летучих мгновений, оставляющих после себя одну пустоту, как это бывает после похорон. Вот чего он в действительности боялся все это время: пустоты. Вспомнил пережитую ночь, эту мешанину любви, страха, страсти, смерти. Все это словно служило пищей некоему огромному и невидимому существу, которое пожирало эту пищу, не насыщаясь. Стоит ему насытиться — все станет лишним и исчезнет. Нет, он вовсе не хочет быть чьей-то пищей. Надо уходить…
Он бесшумно встал. Нагруженный выпивкой и закуской стол тонул в ночном полумраке. На комоде по-прежнему старательно тикали старые часы. Он скользнул взглядом по лицу Миши, с неизменной печалью глядевшего с фотографии, но все это уже как бы отодвинулось куда-то далеко и не имело к нему отношения. Сара шевельнулась в постели, приняв такую позу, точно она стыдилась своей наготы. Армен осторожно накрыл ее одеялом: губы ее тронула легкая улыбка, но она не проснулась. Она, эта женщина, тоже для него чужая и незнакомая, как и этот ветхий домишко, как история этого больного двенадцатилетнего мальчика, как этот устойчивый приторно-чесночный запах. Он случайно ворвался в чужую жизнь, как влетает в открытое окно слепая ночная бабочка… Внезапно его охватило чувство уличенного в воровстве человека. Точно он совершил преступление, тяжкое преступление. «Я влип…» — прошептал он. И тут же вспомнил, почему и как он сюда попал; понял, что между ним и этим невесть откуда взявшимся городком уже возникла определенная живая связь. То, что произошло, это начало, обязательная церемония вступления…