Аркай
Шрифт:
— Как землетрясение, — заметил Сенюков Вениамин.
— Оно у нас не прерывается, — сказал смотритель маяка. — Видишь внизу под скалами домик? Там гидрологи живут, изучают океан, пытаются его силушку к делу приспособить. Туда сейчас напрямую не добраться, тропа опасная. А кружной путь далёкий. Приходите летом, можно будет спуститься.
Обратная дорога была намного легче. Нарта шла почти порожнём, собачки бежали легко. Все разместились на нарте, видами любовались: цепочкой заснеженных сопок, курящейся вершиной Авачинского вулкана да укутанными в снега редкими селениями в долинах, которые
На самом перевале рванул вдруг ветер, метелицу закрутил, ослепил, сбил дыхание. Холодом пронзило до косточек. Собачки морды опустили, шубки распушили. Онолов Андрей мигом с нарты соскочил, перевернул её на ребро. Все к ней привалились, собачки прижались к людям, теплее стало.
— Не трясись! — велел Онолов Андрей Люде. — Это всего только верховик-ветер. Сердитый немножко, да недолгий. В этот час ветры направление меняют, вот на перевале и поднимается толчея. Подождём, однако, а то недолго тропу потерять да загреметь в ущелье.
Он и правда вдруг улёгся, ветер-верховик. Собачки поднялись, повытрясли снег из шубок, и пошла дорога под уклон, всё вниз да вниз. Одна забота у каюра — остолом нарту придерживать. Упряжка отдохнула на спуске, приободрилась и на Береговую влетела бодрым галопом, заливаясь лаем в предвкушении послепоходного угощения.
А как спалось Люде после этого рейса! Только головой к подушкам прилегла — и как в яму, без просыпу и без сновидений.
Люда обо всех этих приключениях рассказывала дома взахлёб. Когда до ветра-верховика дошла, мама не выдержала:
— Что же это такое! Какое легкомыслие! Так ведь замёрзнуть недолго вместе с собачками. Никогда себе не прощу, что разрешила тебе поехать. Думала, лёгкая прогулка, совсем недолгая, а этот каюр увёз детей за сорок километров. У Людочки вон щёки приморожены, ноги истёрты в кровь. Нет, больше это не повторится!
Бабушка помалкивала, а папа был даже доволен.
— Не надо паниковать. Какие там сорок километров! Если только туда и обратно. Ну, намучилась чуток, приустала, зато силёнки проверила. Разве не так?
— Так, так! И я хочу, чтобы вы все побывали на перевале. И ты, папа, и мама, и бабушка.
— Этого мне только не хватало — по сопкам тринадцатой собачкой пыхтеть, — отмахнулась бабушка.
Но Люда видела: кто-кто, а уж бабушка совсем не прочь испытать свои силы.
Этот несчастливый день хорошо начинался. Люда в школу бежала в отличном настроении. Правильно, хоть и не сразу, она решила две каверзные задачки, которые Зоя Николаевна задала ей отдельно. Повышенной трудности задачки, на сообразительность. Люда сообразила. Пересекая собачник, она представила, как в ожидании угощения псы повернут морды в её сторону, станут вилять хвостами и тихонько от нетерпения повизгивать. А рыжий Аркай со своей точёной мордахой останется сидеть у двери сторожки и в ответ на её зов шумно зевнёт, обнажая пасть, навострит уши и тихонько тявкнет. Выйдет Онолов Андрей из сторожки, если он не на своей радиовахте, и скажет: «Прошу не разбалтывать команду!»
Не так вышло. Собачки не пошевелились при её приближении. Аркай находился на своём постоянном месте, но не сидел рыжим столбиком, не встречал Люду взглядом
— Такие дела, — сказал Онолов Андрей. — Такая обстановочка.
— Как это произошло? — бледнея, спросила Люда. — Как ты, Онолов Андрей, это допустил?
— Как это случилось, Иванова Людмила, я не знаю, потому что ничего не допускал. Неумеха один пожелал даму прокатить с ветерком. Метальник лично ему упряжку снарядил. Собачек плохо поставил, — Андрей помолчал, вздохнул. — Тот нарту не удержал, перевернулся на спуске и врезался в порядок. Собачек помял, Аркая искалечил. Так поступил. Нарту бросил, даму в санчасть повёл: она носик повредила.
— Лучше бы лобик, — мстительно пожелала Люда.
— Лобик целый, а носик распух вроде варежки. Очень привлекательно. Только не в этом дело. — Андрей помолчал и добавил тоскливо: — Аркая Метальник утилизировать приказал.
— Как это утилизировать? — не поняла Люда.
— Очень просто, — жёстко ответил Онолов Андрей. — Утилизировать — это, по Метальнику, значит пристрелить. Чтобы он дармоедом не был. Лечить его тут некому, нет поблизости специалистов.
— Не может этого быть! — не поверила Люда.
— Чего не может быть?
— Чтобы Аркая пристрелили.
— А это может быть? — спросил Андрей и разжал кулак. На ладони его, тускло поблёскивая, лежал патрон от карабина. — Ты просто ничего не знаешь. Метальник говорит: есть такой документ, чтобы больных собак и дармоедов не держать.
— И кто же его убивать станет? — всё ещё не веря Андрею, спросила Люда.
— Кто, кто! Недогадливая. Метальник мне велел. Патрон, видишь, выдал.
И Андрей потёр пальцами красноватую пулю, которой предстояло прервать жизнь рыжего Аркая.
— И ты, Онолов Андрей, сможешь его убить? — с неожиданным презрением спросила Люда. — Выбрось эту гадкую пулю!
— Пуля на учёте, её выбрасывать нельзя. И убить Аркая я не смогу, — отворачиваясь, сказал Андрей. — Да только видишь, как он мучается?
Эти самые слова сказал ему Метальник Савелий вчера вечером. Андрей на вахте был, когда всё приключилось, а когда на место прибежал, приятель Метальника уже был таков. Валялась перевёрнутая нарта, в перепутанной упряжи застряли взъерошенные собачки. Аркай сидел неуклюже, боком, с недоумением разглядывал свою изуродованную лапу, которая не давала ему встать. Метальник Савелий был на месте, пытался распутать, освободить собак. Это у него не получалось. Завидев приближающегося Андрея, он оставил беспомощную возню и мрачно уставился на Аркая: