Аркадия
Шрифт:
Оставалось только оставить мир в заботливых папиных руках и надеяться, что от него не останется горстка радиоактивного пепла к нашему возвращению.
– Как думаешь?
– спросила я.
– Родители станут нас спасать?
– Думаю, что ты валькирия, Астрид, - задумчиво сказал Адриан.
– Думаю, что люблю твои косы. Думаю, что здесь холодновато. О родителях не думаю вообще.
Мамина башня была похожа скорее не на башню принцессы из старых европейских сказок, а на башню библиотекаря. Здесь было множество книг, стеллажи уходили далеко-далеко, под самое место, где должна была начинаться крыша. Я видела высоченные
Я подумала: а неплохо здесь. Ни у одной книги не было названия, и написанные в них вещи сложно было назвать литературой, научной или художественной. Иногда я видела ряды цифр, а иногда - наборы слов. Был альбом с детскими рисунками, если зажать страницы пальцами, а потом пустить их, одну за одной, можно было увидеть историю про мальчика и его кролика, которого он похоронил и положил в ямку оторванные головки цветов.Он долго писал что-то пальцем на земле, картинка менялась незначительно, а потом книжка закончилась, а я так и не поняла ее смысл.
Мы с Адрианом брали книгу за книгой, открывали и закрывали, не в силах понять, в чем смысл этих беспорядочных записей.
Одна из книг, к примеру, описывала историю болезни русского поэта Некрасова. Страница за страницей раскрывали подробности рака кишечника, которым он страдал, ежедневные отчеты о его самочувствии.
Книга, стоявшая рядом состояла из расчетов постройки Бруклинского моста. Все эти записи описывали явления из нашей жизни, и я чувствовала, что это не знание в общепринятом смысле. Кто-то словно под микроскопом рассматривал мир со всеми его событиями, людьми и предметами. Ощущение было жутковатое, но еще более жутким было осознание того, что все эти книги написаны маминым почерком.
Прежде мама знала все.
А сейчас я, ее дочь, сидела на ее кровати и смотрела на все, оставленное ей. Мамина работа от пола восходила к самому небу, это была Вавилонская башня из цифр и букв. Я думала об этом с трепетом и легкой, всползающей вверх по коже жутью. А потом Адриан сказал:
– Посмотри в окно.
И из легкой, жуть стала вполне ощутимой, продирающей до костей. За окном скользило что-то гибкое, повисшее на стене. Оно было длинное, и форма его была совершенно мне неясна. Оно непрестанно дергалось и из-за этого казалось, будто это существо не имеет сколько-нибудь стойкой формы. Дрожащие пальцы или то, что на них похоже, шевелились так быстро, ерзая под стеклу, что не было даже возможности их сосчитать.
Я завизжала, а потом вскочила с кровати и кинулась к окну, как была, в одних трусах. Я схватила книгу потолще, кажется там было что-то про устройство крысиных нор, и размахнулась, чтобы кинуть ее в окно.
Адриан сказал было:
– Это не слишком-то хорошая идея.
Но книга уже отправилась в полет. Окно с дребезгом уступило мне, ощерилось осколками, а существо пропало, звук спугнул его. Мы так и не сумели его рассмотреть, оно было вертлявое и болезненное, черное, а может наступающий рассвет сделал его темнее. Наверное,
Мы с Адрианом стояли, молча смотря в рассеивающуюся темноту. А потом я увидела, как что-то мелькнуло перед глазами, я заорала, находясь на пределе, а Адриан выставил руки вперед, как будто готовился защищаться, и я зажмурилась. И, внезапно, открыв глаза, я увидела, что существа нет, а над окном, как неопознанный летающий объект, замерла какая-то миска, от которой поднималось легкое свечение. Я посмотрела на Адриана. Он стоял, ошеломленный, как и я. Сделав шаг вперед, я поняла, что все еще не вижу существа. Открыв то, что осталось от окна, я втянула миску. И заметила, что больше не колышутся пшеничные поля, и голос жаворонка замер, и рассвет, такой быстрый в это время, что его можно отследить, тоже остановился. Ни ветерка, ни звука не доносилось вокруг.
От миски пахло странным образом - кровью, железом и пылью. Запах пыли был слишком деликатным, чтобы перекрывать резкие и взаимопроникающие запахи металла и крови, и все же он плясал наравне с ними в какой-то безумной симфонии. Такие духи я бы точно носить не стала. Делии бы, наверное, понравилось. Сама жидкость была нежно розовая. Я читала про Клеопатру, которая растворяла жемчужины в уксусе только чтобы показать, насколько она богата и одномоментно повысить цену царского обеда в четыре раза.
Примерно такая жидкость должна была получиться, согласно фантазиям меня маленькой. Жемчужина - жидкое волшебство. Я обернулась к Адриану, сжимая миску, исписанную золотом, в руках.
Он сказал:
– Это сделал я.
Я сначала не поняла, о чем он. Тряхнула косами, сказала:
– Да мне нравится, ты же знаешь.
Но он кивнул в сторону замершего жаворонка. Одна его нога была чуть запрокинута, он шагал по жердочке. И я была уверена, простой он в такой позе долго, ему стоило бы упасть, как и всякому существу, на которое действуют известные в мире физические законы. Но он был неподвижен, хоть и опасно накренился.
– Я сделал это, - повторил Адриан, а потом вдруг улыбнулся, и улыбка осветила его лицо, непривычно-жаркая и зубастая. Я поняла, что что бы он не сделал, ему понравилось. А потом до меня дошло. Я хлопнула себя по лбу, едва не уронив миску.
– Ты что остановил время?
– Видимо! Я не знаю!
И мы услышали голос:
– О, разумеется остановил. Такова его сила, и я доволен, что он открыл ее. Я начинал волноваться.
Я не понимала, откуда идет голос. Рванувшись к окну, я попыталась найти его источник, но это было не так-то просто. Я подумала, что это пресловутая тварь. Но она в неестественной, жуткой позе растеклась по стене над окном. Я не стала ее рассматривать, один взгляд на ее рыхлое, темное тело, подобное тени, вселил в меня ужас. Так что я отшатнулась от окна.
– Осторожнее с жидкостью. Она довольно ценна для меня и вы получили ее не просто так. Она настроена под вас. Вернее, под ваших родителей, но подойдет и вам.
– Если сейчас мы услышим что-то про ауры или биополя, я обращусь к психиатру, - сказал Адриан. Я засмеялась, а вместе со мной и этот голос. Красивый голос, мягкий и довольный, переливающийся кошачьими, хищными нотами.
– Умойтесь, - сказал он, отсмеявшись.
– С чего бы нам это делать?
– спросила я.
– Мы не знаем, кто ты.