Аркадиана

Покровская Ольга Владимировна

– - Нинк, - говорит Ирка в трубку, когда я неохотно эту трубку снимаю.
– К Наталье тут рыбки свежей привезли. Сказать, чтоб тебе отложила?

– - Ага, - говорю я блаженно и облизываю палец.

– - Когда зайдешь? Сегодня?

– - Завтра, - говорю я.
– У меня гости.

– - Ну-ну. Ни пуха, солнце.

Она вешает трубку. Гости для нее святое, а иначе придется беседовать битый час о покупателях, о завбазой, о налоговой, о Ренатовых последних закидонах... лучше отложить прозу жизни на потом.

Не успеваю я перехватить тарелку, раздается звонок в дверь. Это серьезнее. От дверных звонков я не жду ничего хорошего. Бормоча проклятия и поправляя

платье, я плетусь к двери. Там - Валентина Михайловна. С испуганным видом - если ее можно напугать - и общей дрожью от сознания важности момента.

– - Нина!
– говорит она торжественно, как юный Дзержинец на посту.
– Нам что-то подложили! Пойдем, посмотришь. Может, это взрывчатка.

Я очень боюсь испортить отношения с соседями. Объединятся с участковым - отберут квартиру, защищать меня некому... Поэтому вместо того, чтобы послать ее ко всем чертям, я покорно, как пленный князь Игорь, иду за ней на пожарную лестницу, где одним пролетом ниже лежит мятый глушитель. Кто его сюда затащил и зачем - неизвестно. Даже не приходят в голову никакие варианты. И я так Валентине Михайловне и говорю, но она мне не верит.

– - Подожди, нужно вызвать милицию, - говорит она.
– Главное - ничего не трогать. Ты постой тут пока...

Тут мое терпение кончается, и я, как курица-несушка, закатываю глаза, томно прижимаю руку к голове и бормочу упадническим голосом:

– - Ох, у меня сегодня такая мигрень, такая мигрень, давление, наверное, падает...

Не дожидаясь ответа, я резво, пока не схватили жесткой партийной рукой за часть тела, оставляю ее один на один с террористической угрозой.

Скрывшись в квартире, я сажусь на диван, обхватив руками колени, и меня начинает мелко колотить. Мне представляется, как эта мегера будет снова названивать в дверь, и во что выльется ее недовольство, когда мы с ней увидимся в следующий раз. Все было хорошо, у меня был мужчина, у меня есть девять тысяч, а тут сразу так испохабить... Нет в мире совершенства... И через какое-то время снова звонят. Я не открываю. Пусть думает, что хочет. Звонят снова. Нагло, бесцеремонно. Это не Валентина Михайловна - она, при всем стальном характере, звонит вежливо. А вот милиция может и так. Эта психованная наверняка донесла, что я дома... Лучше открыть. Черт меня дернул открыть в первый раз. Знаю же, что навещать меня некому... Я открываю. За дверью - никого. Звонок исходит из-за пределов холла, от лифта, и кто-то там маячит за дверью. Что-то цветное. Не милиция точно.

– - Кто?
– спрашиваю я неприветливо.

– - Нинка!
– кричат из-за двери.
– Это я! Открой!

К утверждениям типа "это я" я вообще отношусь подозрительно, но тут трудно ошибиться. Вера, и костюм на просвет тот же, васильковый.

Я открываю дверь. У Веры на губах блуждающее послевкусие веселой улыбки, и в руках бутылка красного портвейна "Алушта".

– - Нинк!
– кричит она на весь дом, по крайней мере, мне так в ужасе кажется.
– А я забыла, какой у тебя этаж. Хожу тут, слоняюсь по дому. С одним дедушкой игривым познакомилась...

– - Пошли, пошли, не кричи, - говорю я и быстро затаскиваю ее в квартиру, пока не вылезли все соседи и не проверили, кто такой громкий ко мне явился.

Мы сидим на полу, на драных подушках, пьем массандровский портвейн из бабушкиных стаканов образца пятьдесят какого-то года и закусываем квашеной капустой. Ничего, жить можно. Завтра я пойду и куплю сыру, оливок, минтайской икры, селедки с можжевельником и копченых крылышек. Сегодня достаточно

капусты. Вера уже несколько раз окунула в портвейн кисть платка, но этим обстоятельством не огорчается. Балкон открыт, можно смотреть на звезды, но звезд не видно, видно ничего вместо неба, бурое и мутное. Это ничего меняет только оттенок, и оттенки все такие похабные, что слов нету.

– - Нинк, - говорит Вера, точно ее осенила глубокая мысль.
– Купи себе телескоп.

– - Угу, - говорю я, кивая.
– Вот его-то мне и не хватало. Что в нем смотреть? Окна напротив?

– - А что, - говорит Вера рассудительно.
– Тоже интересно.

– - Побьют, - говорю я тоскливо.

– - За что?
– спрашивает Вера.

– - За все, - говорю я.
– У нас за все бьют.

Мы выпиваем еще по полстакана и лезем пальцами в капусту.

– - Я у них урод, - говорю я, продолжая ранее прерванную мысль.
– Ничего не сделаешь. Ну я такая, что ж теперь... Не вышло из меня успешной личности. Если бы я с утра до ночи вытирала племянникам задницы... убирала, готовила...меня бы, может, простили. Не любили бы. И не уважали... Примирились бы, что урод приносит пользу. А сейчас я и пользы не приношу. Никому... Но и задницы вытирать не тянет, ей-богу...

– - А ты их того... шевели, - советует Вера.
– Они привыкли, что ты какая-то смирная. Они от тебя должны быть в тонусе!

– - Они от меня достаточно были в тонусе, - говорю я и устало машу рукой.
– Они уж устали быть от меня в тонусе.

– - Ну вот, и расслабились. Вот посмотри...
– она, широко потянувшись, протягивает руку к трубке.
– У ваших какой телефон?
– она смеется, точно вспомнила что-то забавное.
– Ты знаешь, я ведь школьные телефоны так хорошо помню, пятнадцать лет не звонила, а все равно как вчера... А твой забыла.

Я подскакиваю на месте. На подушке.

– - Ты чего?
– говорю я недоуменно.
– Ты чего хочешь делать?

– - Как чего. Маме твоей позвоню, - Вера подтягивает телефон за провод, рискуя оборвать его совсем.
– Она все-таки тебе мать или не мать?

У меня от стремительности событий дыхание перехватывает.

– - Не надо!
– кричу я, глотая воздух.
– Ты что?
– но Вера уже вспоминает номер и, решительно прицелившись, засовывает палец в диск.
– Заткнись, - говорит она, отмахиваясь от меня кистями, с которых капает портвейн.
– Не мельтеши.

Я замолкаю, и сердце колотится от волнения. Я боюсь, и мне безумно интересно, что она скажет. В Вериной легкости мнится что-то чудодейственное, что может одним махом разрушить все преграды и переключить в моей семье невидимый тумблер с минуса на плюс.

– - Анна Тимофеевна?
– спрашивает она вредным вибрирующим голосом.
– Анна Тимофеевна, это Вера Зотова, здравствуйте, если вы помните, да... О, замечательно... да... Я? Я у Нины сейчас. Вы не могли бы подойти, Анна Тимофеевна, она себя что-то плохо чувствует... Нет, не может, нехорошо ей, да... Спасибо, Анна Тимофеевна.

Она преспокойно кладет трубку, довольно облизывается и восклицает:

– - Помню же! И как маму твою зовут, помню.

Я тем временем в ужасе подбираю упавшую челюсть.

– - Да ты что...
– говорю я пораженно.
– Ошалела совсем? Ты ж так до инфаркта человека доведешь.

– - Ну извини, - говорит Вера, пожимая плечами.
– Я могу что-то путать... но по-моему, до инфаркта твоим далеко. Ну не от твоего здоровья они его схватят...

Я в панике вскакиваю на ноги и пытаюсь броситься на все четыре стороны одновременно - и потому остаюсь на месте.