Аритмия
Шрифт:
Не ушла значит?
Я, черт возьми, не могу не признать, что этим фактом очень доволен.
Дотрагиваюсь пальцем до экрана и, зависнув на пару секунд, перевариваю информацию.
Второе января. Двадцать сорок пять.
Ни хера себе.
Взгляд случайно цепляется за уведомления мессенджера. Листаю. Какие-то группы. Вершинина. Михаил Потасов.
Что еще за конь?
А последнее так вообще вынуждает стиснуть зубы до скрипа.
Входящее
Клянусь, прямо сейчас испытываю абсолютно дурацкое, необъяснимое и жгучее желание набрать электрика. Чтобы уточнить, смертник ли он.
Убираю одеяло и опускаю босые ноги на пол.
Опять с ним общается? Сошлись? Встречаются?
И кто такой Потасов?
Прямо, сука, нарасхват моя Арсеньева. Это дико-дико бесит.
Твоя Арсеньева? Ты ее вроде как отпустил. Какие претензии?
Кривой походкой добираюсь до ванной комнаты. Там в зеркале обнаруживаю свою помятую, недовольную морду. Чищу зубы, снимаю штаны и лезу в душевую кабину. Некоторое время тупо стою под потоком воды. Она бодрит, помогает прийти в тонус, но зародившуюся в груди вспышку агрессии, увы, не гасит.
Ясно одно: до тех пор пока не вытрясу из Арсеньевой подробности, легче мне не станет…
Снимаю полотенце. Только сейчас понимаю, насколько убоги и смехотворны мои стенания. Год прошел. Это приличный срок. Если не электрик, то этот, как его там, Михаил Потасов вполне может оказаться нынешним парнем Арсеньевой.
Уж не думаешь ли ты, Абрамов, что она ждала твоего возвращения из дурки?
Внутренний голос прямо-таки захлебывается ядовитым сарказмом.
Бред. Но да, хотелось. Эгоистично хотелось, чтобы ждала. Чтобы никого к себе и близко не подпускала.
Закатай губу.
Достаю из шкафа черные спортивные брюки, одеваюсь и выхожу из комнаты. Спускаюсь по лестнице, останавливаюсь и пытаюсь понять, откуда доносятся обрывки разговора.
В гостиной никого, только поленья в камине потрескивают. Отправляюсь на кухню и притормаживаю в коридоре.
— Почему не позволили ему проститься с Алисой?
— Ян был не в себе, у него ехала крыша. Я не мог допустить его присутствия на похоронах! — гаркает отец.
— И где же он был?
— Врачи укололи его. Он спал, — будничным тоном сообщает донор.
— Нельзя было так с ним поступать! — искренне возмущается девчонка.
— Ты просто не видела, в каком состоянии был Ян, — вмешивается в этот экспрессивный диалог мать.
Она-то как здесь оказалась?
— Мне достаточно того, что я увидела тридцать первого ночью, — сухо отзывается Дарина. — Простите, но происходящее — просто за гранью. И слова смотрителя
— Первый раз он сбежал туда в ночь на годовщину со дня смерти Алисы, — шмыгая носом, рассказывает мать. — Мы искали его везде, но не на кладбище конечно.
— А потом? — голос Арсеньевой дрожит.
— Это происходило почти каждый год. Иногда мы закрывали Яна дома. Иногда отправляли к деду в Петербург. Либо уезжали вместе с ним из страны. Однако с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать… ничего уже не могли поделать. Он уходил. Когда считал нужным.
— И вы считаете подобное нормальным?
— Мы пытались помочь Яну преодолеть психологическую травму… — оправдывается мать. — Водили его по врачам. Да и сами посещали специалистов.
На хрена она об этом говорит?
Начинаю злиться. Арсеньевой вовсе необязательно знать подробности.
— Врачи… — неодобрительно выдыхает девчонка. — Может, не они были ему нужны? Может, Яну в тот непростой период просто хотелось чувствовать поддержку своей семьи?
Ее слова подобно стекловате заполняют грудину.
— Он хотел, чтобы мы оставили его в покое, — заводится отец.
— И вы оставили. Оставили его самостоятельно переживать смерть сестры.
— Каждый из нас… справлялся как мог, — цедит он сквозь зубы.
— Очень жаль, дядь Игорь, что вы делали это по одиночке.
Дядя Игорь.
Меня прям бомбит. И то, что он терпит от нее подобные высказывания, по меньшей мере, удивляет.
— Да, родители из нас вышли дерьмовые, но осуждать со стороны все мастера.
— Я не осуждаю.
— Думаешь, легко было с ним? Он рос жестоким и совершенно неуправляемым. Такое временами выдавал! Сколько раз я отмазывал его, не сосчитать!
— Скажите… Почему вы скрыли во время заседания суда правду о Леше?
Откуда она знает? Малой раскололся?
— Потому что мотивы, как мужчина, одобряю. Он же явно перед тобой вину искупить хотел.
— Игорь… Я не очень понимаю. О чем речь? — мать явно в замешательстве, но он на нее не реагирует.
— Будь благодарна за то, что брат остался на свободе и не мели об этом языком.
— Я благодарна. Только этот год Ян мог провести с Савелием, а не в стенах больницы, — произносит расстроенно.
— Это вряд ли. Так себе картина вырисовывается. Брат и бывший парень. Предварительный сговор. Месть… Повезло, что Каримов был в угаре и ни хрена не помнил.
— Игорь…
— Марьян, не сейчас, — отрезает раздраженно.
Молчат. Минута. Две. Три…
— Если Савелий… к нам не вернется… мы все должны будем поддержать Яна, — нарушает звенящую тишину решительно-уверенный голос Арсеньевой.