Аритмия

Джолос Анна

Приближаясь, отмечаю детали, которые мне совершенно не нравятся. Не лгал отец, она и правда плохо выглядит. Утомленная, измученная. Неестественно бледная.

Волосы собраны наверх в аккуратный пучок. Без макияжа. Максимально скромно одета. Джинсы и тонкий, темно-синий джемпер, сильно подчеркивающий нездоровую худобу.

Кошмар. Кожа да кости.

Мне дико больно видеть ее такой. Как-будто диск от болгарки под ребра вогнали. Поскорее бы уже захлебнуться собственной

кровью.

Отодвигаю стул, сажусь. Отрываю взгляд от выпирающих ключиц. Поднимаю выше. Невольно засматриваюсь на искусанные от волнения губы.

Клянусь, все бы отдал за один поцелуй. Пусть бы даже как в прошлый раз. Когда она не ответила.

Сглатываю, ощущая острую жажду. Заставляю себя встретиться с ней глазами. Ожидая увидеть в них, что угодно. Страх. Ненависть. Осуждение. Жалость… Что угодно, но не эту ответную болезненную потребность, сбивающую с толку.

Моргает. С пушистых ресниц срываются слезы и, наверное, впервые за последнее время я искренне сожалею о том, что оказался в этих стенах.

Теперь к ней не прикоснуться.

Никак.

Ни с ее разрешения, ни без.

Даша, встрепенувшись, вытирает щеки и приосанивается. Занимает место напротив. Снимает трубку. Выразительно стреляет взглядом, и мои губы изображают подобие кривой улыбки.

И правда требовать научилась… Притом невербально.

Медленно повторяю ее движение, не имея ни малейшего понятия о том, что нужно говорить, учитывая обстоятельства.

— Ян, — выдыхает с облегчением.

— Арсеньева… Зачем пришла? — интересуюсь холодно, а у самого мозги в кашу, стоит только услышать свое имя.

— Я здесь из-за тебя, неужели не ясно? — вздернув подбородок, отвечает с вызовом.

Ухмыляюсь. Узнаю этот тон. Да и фразу где-то уже слышал.

— Спасибо, что прервал затяжное молчание.

Обида так и звенит в ее голосе.

— В порядке исключения.

— Ты… нормально себя чувствуешь? — сквозь мутное стекло обеспокоенно всматривается в мое лицо. Видимо, выгляжу я и впрямь отвратительно, раз она задает вопросы подобного характера.

— Терпимо.

Такая себе полуправда.

Дерьмово мне, Даш. Без тебя.

— Ты закрыла сессию?

— Закрыла.

— Лавринович яйца подкатывает? — не могу не спросить, ибо ревность усердно грызет мне глотку.

— Нет.

Внимательно наблюдаю за реакцией и с досадой понимаю, что она врет.

— Никто не обижает?

Как смешно, должно быть, это звучит из моих уст.

Отрицательно качает головой, и между нами на какое-то время повисает напряженное молчание.

— В Питере зимой очень красиво, — тихо произносит она вдруг.

— Где была? — ласкаю взглядом тонкую, лебединую

шею.

— Посмотрела изнутри Исаакиевский Собор. Погуляла по Невскому. Зашла в «Дачники», чтобы поймать ностальгию.

— Солянка все еще вкусная? — поддерживаю эту нашу нелепую светскую беседу. Иногда ведь неважно о чем говорить, главное с кем.

— Да, но с твоей не сравнится, — заявляет на полном серьезе.

Что ж… Похоже, мне удалось произвести на нее впечатление.

— А еще, я была в Русском музее. Нашла картину, про которую ты рассказывал. «Девятый вал» Айвазовского.

Удивленно вскидываю бровь.

— Ты был прав. Вживую она прекрасна…

— А как же трагичный финал?

— О финале мы ничего не знаем.

— Да брось, Арсеньева, все итак предельно ясно. Морякам не спастись. Корабль разбит, вокруг неистовое море, жаждущее оставить их там навсегда.

— Есть обломки от корабля.

— Цепляться за них бессмысленно.

— Моряки могут попытаться помочь друг другу, — упорно стоит на своем.

— Разве что утонут, держась за руки.

— А как же тонко подобранные художником цвета? Они дарят надежду.

Неисправима…

— Надежду на что?

— На то, что даже самый страшный день может закончиться хорошо, — не отпускает мой взгляд, и меня затягивает намертво.

— Цвета… Нужно было чем-то разбавить драматизм, — пожимаю плечом.

— Эта картина о мужестве и борьбе.

— Проигранной борьбе, — поправляю ее я.

— Вовсе нет, — спорит, заупрямившись.

— Ладно. Давай не будем об этом, — предлагаю остановиться. Потому что мне тяжело дается эта игра в ассоциации. Слишком в тему.

Она недовольно хмурится, явно не желая отступать.

— Я видела твой билет, — режет заточенным лезвием по сердцу. — Тот самый, до Питера…

Билет.

Я так хотел уехать и оставить месть на потом.

Не вышло…

— Почему ты… так и не прилетел?

— Мне искренне жаль.

В памяти всплывает тот роковой вечер.

В спешке собранные вещи. Такси. Дорога в аэропорт. Столько тревожных мыслей. И все о Ней…

Звук входящего смс.

На экране высвечивается незнакомый номер. А потом я вижу фотографии, от которых мое сердце рвется на кровавые ошметки.

Даша, обнаженная, испуганная, сидит у дощатого забора, прямо на снегу.

Следующий снимок. Целует ботинки. Не по своей воле, о чем свидетельствуют случайно попавшие в кадр пальцы, сомкнувшиеся на ее шее.