Арина

Андреев Василий Степанович

— Это уж как сочтет нужным Егор Сергеевич, мой заместитель по научной линии.

Заместителя долго уговаривать не пришлось, и они с Тимофеем Поликарповичем тут же повели Катю в глубь пасеки. Дмитрий открыл капот и решил тем временем посмотреть карбюратор, поскольку мотор иногда глох на холостых оборотах. Лукерья тоже осталась у машины и сперва молча топталась около Дмитрия, а потом не выдержала, спросила о том, что тревожило душу после письма дочки:

— Сынок, а как Люська-то относится к твоей невесте?..

— Катя ей не нравится, — честно признался Дмитрий. — Хотя она с ней ни разу не разговаривала…

Лукерья немного замялась,

не готовая к такому ответу сына, и решила уже ничего не говорить ему про письмо Люськи.

— С виду-то она красивая… — сказала со вздохом Лукерья. — Да с лица, говорят, воду не пить.

— Это некрасивые такое придумали себе в утешение, — недовольно заметил Дмитрий.

— Может, оно и так. Конечно, жениться тебе пора, но смотри, сынок, не обожгись… А чем она занимается… невеста твоя?.. Ты нам пока так и не сказал.

— В парикмахерской работает.

— Это как наш Митрофаныч, что ли?..

— Да, как он…

— Вот никогда не скажешь… — подавленно пробормотала Лукерья. — А так собой на артистку похожая…

Глянув на сникшую вдруг Лукерью, которая хотела еще что-то сказать, но не решалась, Дмитрий спросил:

— Мама, ты что-то расстроилась?..

— Да как же, сынок… — со слезами в голосе проговорила она. — Ты у нас ученый, а невеста, выходит, простая… Она тебе разве ровня? Ведь так обидно, так обидно!.. Ты всего добился, а она, стало быть, ничего…

— Ну что ты говоришь, мама? — рассердился Дмитрий и резко хлопнул капотом, повернулся к ней лицом. — Кате ведь девятнадцать лет, у нее все впереди. Вот сейчас она в институт вечерний готовится…

— Оно, конечно, когда так… — уже несколько смирившись, сказала Лукерья. — Верно, жениться тебе надо, сколько можно мыкаться холостым. Но ты и про сестру не забывай. Все деньги не трать на молодую жену. А кто же Люське поможет, как не брат? Ведь ей еще три года бегать с поджатым животом. Какая у ней там стипендия, да и ту она, считай, не получает. Сам знаешь, трудно Люське ученье дается, а в люди выйти хочется, вот девка и бьется как рыба об лед…

Дмитрию хотелось сказать матери, что Люська об учебе меньше всего думает, что она связалась с беспечной компанией, стала иначе смотреть на жизнь — во всем ищет выгоду, но он сдержал себя и промолчал. «Этим я сестру не исправлю, а мать с отцом покоя лишу», — подумал Дмитрий и пообещал:

— Люське я помогать, конечно, буду, пока учится. Катя тут разве помеха. Ты еще не знаешь, какая она добрая…

Лукерья согласилась, что с виду она вроде сердечная, а там кто ее знает, чужая душа, мол, потемки, но Дмитрий видел, мать заметно повеселела, и когда Тимофей Поликарпович с Катей вернулись с пчельника, она уже поглядывала на Катю с какой-то родственной теплотой.

После пасеки они заехали в магазин, потом долго колесили по окрестностям деревни, побывали на лесном озере, в заливных лугах, а под конец спустились к речке, где купались и загорали. Вода в речке была теплая и такая прозрачная, что с берега можно было рассматривать все камушки и ракушки, устилавшие дно. Кате так понравилась чистая и ласковая вода, что она больше часа плавала в речке и все не хотела оттуда вылезать.

Уже перед самым обедом они возвращались домой. Теперь им часто встречались сельчане, и Тимофей Поликарпович то и дело просил Дмитрия остановиться, а сам всякий раз выходил из машины, с каждым весело здоровался, рассказывал, что к нему приехал сын, всем представлял Катю, называя ее то невесткой, то

снохой. Катя при этом краснела и низко опускала голову…

В обратный путь Дмитрий с Катей отправлялись на закате солнца, когда жара ослабла и с полей потянуло желанной свежестью. Тимофей Поликарпович на прощанье обнял сына, осторожно подержал в загрубевшей ладони Катину руку и напомнил, чтобы в сентябре они обязательно приезжали к ним.

— Уж на свадьбу нас не ждите, не по годам нам трястись в дороге, — говорил он, глядя по-отечески на Катю. — А вот вас после свадьбы будем ждать.

Лукерья, которая знала, что Дмитрий всегда трудно переносит ее слезы при расставании, старалась быть веселой, но в последнюю минуту не сдержалась, горестно сморщила губы и заплакала.

— Дай-то бог, чтобы вы не знали в жизни горюшка… — сквозь слезы сказала она и перекрестила Дмитрия с Катей.

— Ну что, мама, плакать, не на войну ведь мы… не плачь… — попросил Дмитрий и скорее сел в машину, чтобы не видеть ее слез, тут же стал выезжать со двора.

Тимофей Поликарпович с Лукерьей следом вышли на большак, и потом их сгорбленные фигуры еще долго там темнели уже после того, когда машина, сверкнув на повороте стеклами, скрылась за лесом.

XXII

Это огорошило Костричкина, и он, войдя на кухню, какое-то время стоял с поникшей головой, растерянно моргал маленькими черными глазками. Пускай Анна Григорьевна его заранее к этому готовила, она давно грозилась уехать к сыну, но то были пока слова, и он не шибко брал их на веру: мало ли что скажет в горячке женщина. А тут вот на кухонном столе лежала записка жены.

«Я от тебя уезжаю, и к этому добавить нечего… И все-таки я скажу… Знаю, ты отмахнешься, как всегда… Пускай, а я скажу… Плохого тебе не хочу, ты — наказал меня бог! — отец моего сына, но радость тебя не ждет… Страшно уже то, что от тебя отказался сын, родная твоя кровинушка. А теперь вот и я… Без меня тебе будет худо… Чужим ты не больно-то нужен… Других чужие любят, а тебя не станут — не за что… Сам-то ты любишь одного себя. И для себя всех обманывал, даже жену и сына… Я все не умела понять, что тебя таким сделало. А сейчас вот дошло — людская доверчивость и всепрощение… Если б тебя раньше стукнули по шапке как следует, может, ты бы спохватился… А тебя долго жалели, не знали, что ты из породы пакостных котов… Такого кота отстегаешь веником, он тут же спрячется под лавку, а потом, глядишь, снова тянет лапу к столу, но уже с другого краю. Вот так всю жизнь делаешь и ты… Ладно, баба, кажись, «зафилософствовалась». Ты опять скажешь: понесло мою ткачиху… Мели что хочешь, бог с тобой, мне уже все равно. Прощаюсь с тобой. Анна».

Прочитав записку, он не сомневался, что жена теперь его покинула навсегда, и ему стало жалко до слез себя, одинокого и заброшенного. Всю жизнь увлекаясь разными женщинами и тем самым распыляя свои чувства, пуская, их по ветру, Костричкин давно охладел к Анне Григорьевне и относился к ней как к назойливой мухе, которая без роздыху жужжит где-то рядом и не дает покоя. А сейчас ему вдруг сделалось страшно, он впервые понял, что навсегда теряет так необходимого ему человека, и у него тут же возникла мысль немедленно ехать на вокзал. Жена, может быть, еще не успела сесть на поезд, и он во что бы то ни стало вернет ее: упадет перед ней на колени, будет целовать ей руки, просить прощения.