Арина
Шрифт:
— Катя, садитесь, я вас подвезу…
Она опешила от неожиданной встречи с киношником, приостановилась, стыдливо глянула на свои босые ноги и, ничего не ответив, быстро пошла вдоль тротуара к трамвайной остановке. Красный «Москвич» в ту же минуту тронулся с места и медленно поехал по мостовой вслед за Катей. Поравнявшись с ней, киношник опустил в дверце стекло и стал опять приглашать ее в машину.
— Благодарю, мне тут недалеко, — крикнула ему на этот раз Катя и, увидев приближающийся трамвай, побежала к остановке.
Было уже начало двенадцатого, и народу в трамвае оказалось мало, от силы человек пятнадцать — двадцать. Никто из пассажиров не стоял, мест хватало с избытком, и Катя, войдя в трамвай, надела туфли, опустила в кассу деньги и тоже села. По привычке, что
«…Доченька моя милая, знала бы ты, как я тут скучаю без тебя, как болит мое сердце, что ты одна там, моя сиротиночка. Вся надежда у меня на Ивана Ивановича, на его добрую душу. Ты слушайся его во всем, он любит тебя, как дочку. Так и к родным не относятся, как относится он к нашей семье всю жизнь. Это такой уж человек, что живет для других, а о себе забывает. А судьба, эта слепая кошка, даже его не пощадила. Жалей ты его, береги. Мы с тобой у него теперь самые близкие, помни об этом всегда. Я не знаю как рада, что он, как ты пишешь, стал немного повеселее. Может, бог даст, выходишь старика… Порадовала ты меня, доченька, что сдала документы в авиационный. Как счастлив был бы твой отец, если б был жив, что тебя потянуло в авиацию. Я уверена, ты поступишь, голова у тебя умная, отцовская, недаром ты была в школе первым математиком. Это будет лучшим памятником отцу, если ты станешь авиатором… Здесь мне, уж признаюсь тебе, так скучно, так тяжко, хоть плачь. Не могу никак привыкнуть я к этим бесконечно длинным зимним ночам. Живешь как в колодце: ложишься — темно, встаешь — темно. А сейчас, наоборот, ночей не бывает, круглые сутки светло. Это тоже неприятно, такое чувство, будто ты в исподнем и все на тебя смотрят… Тоска совсем меня заела, кажется, не дождусь я сентября, не вытерплю де отпуска… Ладно, ты не верь мне, это все минутное. Жить тут можно, народ вокруг нас в основном неплохой, только уж слишком суровый. Но после отпуска я сюда не вернусь, довольно, хватила лиха. Больше я тебя одну не оставлю. Ведь я вся исстрадалась, что бросила тебя, сиротиночку. Ты ради бога береги себя, одна поздно не ходи, теперь везде столько хулиганов. И строже, смотри, будь там с разными парнями, молодежь нынче пошла всякая…»
От этих слов матери у Кати похолодело в груди, рука с письмом вздрогнула. Раньше-то мать никогда такое не писала, а сейчас будто чувствовала, что у дочери случилось в заливе, что она стала женщиной. Щеки Кати залила краска, она не могла представить, как теперь посмотрит в глаза матери, когда та приедет, как от нее утаит это. А вдруг у нее ребенок будет? Вот она и порадует мать, которая и так несчастна, мыкает горе в холодном краю. И Ивана Ивановича совсем доконает. Мать верит, если он рядом с ее дочерью, то ничего с ней не случится. А вот и случилось…
Мрачный с виду мужчина, что сидел напротив у окна, как-то странно поглядел на Катю, ухмыльнулся с непонятным смыслом и чуть покачал большой квадратной головой. Кате показалось, он догадывается, о чем она думает, и ее осуждает. Ну и пусть, пусть кто угодно ее осуждает, а она, опьяненная счастьем, не могла иначе. Катя спрятала письмо в сумочку, посмотрела на окно, по стеклам которого суетливо сбегали струйки воды, и снова порадовалась дождю, веря, что теперь оживут цветы в их палисаднике. А то она хоть и поливала цветы каждый день по два раза, утром и вечером, но те почему-то все хирели и хирели. В это лето солнце долгое время палило без роздыху,
Трамвай уже подходил к ее остановке, к тому самому островку, где в густой зелени деревьев таились нарядные деревянные домики, которых год от года оставалось меньше. Вокруг зеленого островка все плотнее сжималось кольцо из новых каменных построек, и Кате было жалко до слез этих уютных и еще вполне прочных домиков, безвинно приговоренных на глупую гибель. У нее всякий раз обрывалось сердце, когда к этакому деревянному крепышу подкатывал бульдозер и некоторое время не двигался, сердито урчал, словно заряжался злостью, а затем разбегался и с яростью вгрызался в стену. Она никак не могла понять, почему такие добротные домики безжалостно рушили, а не сберегали, не перевозили в другие места. Ведь достаточно было перетащить их за черту города, и они стояли бы еще и стояли, много лет дарили бы людям тепло в суровую зимнюю пору, а в знойные дни спасали бы москвичей от задымленной духоты.
Выйдя из трамвая, Катя опять собралась снять свои новые туфли, поскольку дождь еще слабо сеялся и воды на асфальте не убавлялось, но вдруг увидела перед собой знакомый красный «Москвич» и остановилась в растерянности: раньше ей и в голову не пришло, что этот киношник станет ее выслеживать. А тем временем машина резко затормозила, и сейчас же из нее выскочил киношник, подбежав к Кате, схватил ее за руку, с притворной вежливостью заговорил:
— Ай да Катюша!.. Ай да быстрый олень!.. Ну куда это вы от меня все убегаете?.. Зачем вы слушаете темную, отсталую старушку? Разве она что-нибудь смыслит в современной жизни?.. Это ваше счастье, что вы меня встретили. Какая умная девушка откажется от такой удачи?.. Я могу сделать из вас великую актрису, все люди будут вам завидовать, вы поедете по всем странам мира!..
Киношник на разные лады расписывал Катино будущее, а она слушала его вполуха и думала о том, как бы ей поскорее избавиться от этого хитрого дурака. Катя была доверчивая, не таила от людей свои мысли и всегда возмущалась вот такими хитрыми дураками, которых становилось с каждым годом почему-то больше. В свои девятнадцать лет она сумела понять, что эти люди, ни капли не имея ума, живут только хитростью, как звери. Притом они на редкость наглые, бессовестные, в любое время могут войти хоть к царю. Давно приметив, что все умные и порядочные люди, как правило, стыдятся сказать человеку в глаза: ты безбожно врешь, ты обманщик и жулик, я не верю ни одному твоему слову, хитрые дураки в этой стыдливости усматривают слабость, еще больше наглеют и нередко околпачивают умных. И самое печальное, что хитрые дураки никогда не переведутся, потому что рядом с ними живут умные.
Катя незаметно глянула в глубь переулка и увидела, что в их доме на кухне горит свет. Стало быть, Иван Иванович еще не спит и ждет ее. Она посочувствовала старику, который все никак не мог оправиться от горя и не встречал ее в палисаднике, как бывало раньше. Если бы сейчас в кустах крыжовника белела голова Ивана Ивановича, то она, конечно, вела бы себя с киношником намного смелее. А впрочем, она его не очень-то боялась, ну что с ней мог сделать такой узкоплечий, хилый мужчина? И Катя не собиралась с ним долго церемониться, ради чего она должна выслушивать его глупую болтовню. Она свободной рукой поправила сумочку, висевшую на плече, спокойно сказала:
— Вы, может быть, отпустите мою руку?..
— О, Катюша, ни за какие деньги! — воскликнул киношник и оглянулся назад, на свою машину, которая стояла у самого тротуара. — Милая моя, я объехал весь мир и знаю все уловки хорошеньких девушек. Поверьте мне, в Париже и Оттаве, в Сингапуре и Лондоне — повсюду они ведут себя одинаково. Вначале пугаются, пытаются убежать, а потом не знают как благодарить… Вы, пожалуйста, садитесь в машину, мы сейчас все обговорим…
Катя попробовала высвободить свою руку из руки киношника, но тот, оказывается, держал ее крепко, будто стискивал клещами. Ее даже удивило, что у такого тщедушного с виду мужчины столько силы в руках. Но это Катю особенно не испугало, напротив, она только оскорбилась, что какой-то случайный человек, которого она к тому же пожалела, задержалась из-за него на работе, вдруг удерживает ее силой вопреки ее воле.