Архонт Варанги

Каминский Андрей Игоревич

Он посмотрел в глаза дяди и тот, не найдя убедительного повода для отказа, неохотно кивнул, соглашаясь.

Одетый в одну лишь рубаху из белого шелка и желтые шаровары, князь Святослав рассеяно брел по берегу моря, что белыми барашками пены лизало его босые ноги. Из-за скалистой гряды, где находился лагерь русов виднелись отблески костров, слышались пьяные возгласы и ругань сразу на урманнском, славянском и чудском наречиях: вся варанга, вот уже несколько дней отмечала окончание великого похода. Чуть поодаль, близ заброшенного еще в римские времена порта, покачивались множество лодей, тяжело груженных сорочинской добычей. Возле них также горел костер, где за амфорой вина и жареным барашком коротала время оставленная князем стража.

Варанга

праздновала — и Святославу, казалось, тоже было что отмечать. Он в очередной раз показал себя храбрым и умелым вождем, проведшим великое войско через чужие богатые земли, он принес Киеву великую славу — и богатую добычу. Которая, кстати, пополнилась после взятия Иерусалима — множество оружия и доспехов, украшенных золотом и самоцветами, а также разных драгоценных украшений досталось победителям. Сейчас же варанга возвращалась на Русь, но, с разрешения императора, и по просьбе князя, задержалась на Кипре. Здешний стратиг, конечно, не обрадовался столь буйным и многочисленным варварам, но против воли императора выступить не посмел, попросив лишь достопочтенного катархонта разбить свой лагерь подальше от Никосии, столицы Кипрской фемы. Взамен он пообещал предоставить россам столько вина, еды и женщин сколько им заблагорассудится. Святослав пошел местным властям навстречу, разбив лагерь у западной оконечности острова, возле древнего города Пафос, где уже несколько дней варанга праздновала все победы своего князя. Так что Святослав имел все причины, чтобы быть довольным собой и праздновать вместе с остальными — почему же он, ускользнув под шумок из лагеря, бесцельно бродит по пустынному, — все местное население поспешно убралось подальше от страшных россов, — берегу, снедаемый странным томлением? Откуда это чувство, что он еще не свершил чего-то важного, без чего весь этот великий поход может считаться напрасным?

За этими размышлениями он подошел к огромной белой скале, стоявшей на границе моря и суши. Уже темнело и восходящий лунный серп посеребрил гладь внезапно взволновавшегося моря. Волны с шипением набегали на берег и внезапно, средь выброшенных на берег водорослей мелькнуло что-то белое, как будто слабо мерцавшее собственным светом. Повинуясь внезапному порыву, Святослав наклонился и взял в руки большую, изумительно красивую раковину. Острые отростки, покрывавшие ее, сияли мраморной белизной, тогда как внутренность переливалась нежными оттенками розового и красного цветов. Завороженный своей находкой, Святослав повертел раковину в руках, а потом приложил к уху.

— Что слышно, воин? — раздался позади негромкий, странно знакомый голос Святослав обернулся — и замер, пораженный открывшимся ему диковинным зрелищем.

Из бушующих волн выходила высокая женщина, потрясающая своей красотой. Никакое одеяние не прикрывало ее тела: алебастрово-белая кожа словно светилась изнутри собственным сиянием, тогда как в голубых глазах, казалось, отражалась насыщенная голубизна здешнего моря. Золотистые волосы спускались по красивым плечам почти до середины спины, прикрывая округлые груди с алыми сосками. Полные бедра соблазнительно покачивались, каждым движением пробуждая в мужчине волну дикого, неудержимого желания. Ни один резец скульптора не смог бы повторить совершенства этих форм и лика, столь прекрасного, что человеческий взгляд не мог по достоинству оценить его красоту, не в силах зацепиться ни за один изъян в этих безупречных чертах. И это же позволило Святославу узнать ту, кто явилась к нему из моря.

— Агушайя!

Негромкий снисходительный смех был ему ответом.

— Здесь зови меня Пафия, воин. У меня множество имен — и в ваших землях и здесь, я предстаю во множестве обличий, лишь малая доля которых известна людям.

Она говорила не на славянской или варяжской речи, но, как и в заброшенном храме Ниневии, Святослав понимал все до последнего слов.

— Что же ты хочешь от меня?

— Разве непонятно, — Пафия склонила голову на плечо, послав князю одновременно лукавый и соблазнительный взгляд, — тебе была обещана награда — и я явилась, чтобы даровать ее тебе. Награда, которой уже много веков не получал ни один из смертных, но которой удостоился тот, кого еще при

жизни почтили как воплощение скифского Ахилла. Твоим вознаграждением будет любовь, что дороже всех земных сокровищ.

Она шагнула вперед, касаясь рукой княжьих шаровар, что только что не лопались от его пробудившейся плоти и Святослав, уже не в силах сдерживаться сжал женщину в своих объятьях. Он сам не заметил, как слетели с него одежды, как он вдруг оказался лежащим на каменистом пляже, омываемый набегающими на берег волнами. Пафия встала над ним, широко расставив ноги, и медленно, словно дразня измученную предвкушением мужскую плоть, опустилась на него. Громкий стон разнесся над морем, смешавшись с грохотом бушующих волн, и сам шум взволновавшегося моря обернулся криками страсти любовников. Святослав чувствовал, что стал частью всего этого — моря, неба, скал, — что влажная глубина, которую пронзал его уд, становится бездонной, словно морская пучина. Ни одна битва, ничто из того, что испытывал раньше, не могло сравниться с этим величественным соитием, наполненным силой сходящей с гор лавины, урагана, величайшего шторма. Он был львом, а она львицей, лоно которой он пронзал шипастым членом; он был свирепым драконом, а она огромной змеей, обившейся вокруг его чешуйчатого тела; он взмывал в небо черным селезнем, нагоняя мчащуюся над морем кричащую гагару и жестко овладевал ею. Бурлящие вокруг воды отражали раскинувшееся над ним звездное небо и Святославу казалось, что они занимаются любовью именно там, среди бесчисленных россыпей звезд, ласкаемые потоками лунного света, что сам его уд стал подобен острому лунному серпу, взрезающему морскую пучину.

Громкий крик, казалось сотрясший до основания все мироздание, пронесся над бушующими волнами и Святослав почувствовал, как его уд изливается в женские недра казалось неистощимым потоком. В следующий же миг князь словно очнулся, обнаружив себя лежащим голым на пляже, перед внезапно успокоившимся морем. Тело и лоб его покрывала испарина, все члены дрожали от невероятного напряжения, едва не разорвавшего его на части, широкая грудь ходила ходуном как после долгого бега.

Той, что пришла из моря нигде не было видно, словно и само Ее явление было лишь безумным наваждением помраченного внезапной похотью рассудка. О случившемся напоминала лишь белая, с розовым, раковина, сиротливо лежащая на камнях рядом со Святославом.

Эпилог

— Не устаю удивляться тому, сколь разной бывает эта земля!

Князь Святослав, княгиня Предслава и патрикий Калокир стояли возле огромной ямы, до краев наполненной темно-синей жидкой грязью. Время от времени она вздувалась огромными пузырями, что, лопаясь, выпускали облачка теплого пара. Вокруг же простиралась поросшая скудной растительностью равнина, на которой, словно прыщи на коже, вздымались редкие курганы. Еще дальше голубела гладь Сурожского моря и ветер доносил негромкий шум разбивающихся о берег волн.

— Я уже говорил твоему сыну, — ответил Калокир, — богатства Тмутаракани неистощимы. В Сурожском море и здешних реках изобилие рыбы и дичи, здесь же, если поискать, можно найти черную кровь земли, из которой мастера басилевса делают «греческий огонь». Но главное богатство этих краев — сама земля!

— Да, — Святослав кивнул, вспоминая недавний объезд своих тмутараканских владений. Кочевые орды, что проносились над кубанскими равнинами, подобно степному ветру, сменяя друг друга, не могли оценить всего богатства здешних черноземов. Что же, их оценят поселенцы из темных дебрей Северщины и Древлянщины, из топких болот Дрегвы, которых Великий Князь Киевский собирался расселить по благодатной Кубанской земле. Будет на кого опереться Звенко, из кого набрать воев, когда с восточных степей нагрянет очередной враг, жадный до чужого добра.

— Я смотрю, древние тоже любили эти места, — заметила Предслава, указывая на смутно белевшие на противоположном краю ямы, почти заросшие травой, развалины, — это ведь чей-то храм, верно?

— У княгини, как всегда острый глаз, — поклонился Калокир, — здесь стояло святилище Афродиты Апатур — из всех богов ее больше всех почитали на Азиатском Боспоре. Странно, в Греции Афродиту считали радостной богиней Олимпа, далекой от царства мрачного Аида, а здесь ее святилище стоит мало ли не у входа в Ад...то есть Пекло.