«Архангелы»
Шрифт:
Но вот три года назад случилось так, что эта самая Докица, только что вышедшая замуж, промывала золото на толчее Василе Корняна. Стоял теплый ясный весенний день. Молодая женщина, засучив рукава, работала, беззаботно напевая. Примарь вышел из дома, спустился по деревянной лестнице во двор и весь этот день там и проработал, стараясь быть поближе к толчее. Когда Салвина позвала его обедать, он явился мрачный и едва прикоснулся к еде.
Василе все кружил возле Докицы, постоянно что-то у нее спрашивал и никак не мог от нее отойти.
Наблюдая из сеней за происходящим у толчеи,
Докица была бедна. Муж у нее был плотником, как и ее брат. Он делал новые толчеи, и ему хорошо платили, но он был пьяница и домой не приносил ни гроша. Сама Докица весело трудилась то у одних, то у других, зарабатывая на жизнь, и казалась вполне счастливой. Характер у нее был легкий, она закрывала глаза на слабости мужа и искала для себя удовольствий, до которых была охоча, там, где могла их найти.
После того дня, когда Докица работала у Корняна, до Салвины стали доходить слухи о ее муже и Докице. Тут-то и вошла в сердце Салвины заноза, от которой она никак не могла избавиться. Когда же Докица овдовела, доброхоты поторопились выложить Салвине кучу всяких новостей. Салвина худела, бледнела, у нее стали отниматься ноги.
Муж не утешал ее ни единым словом. Наоборот, она таяла на глазах, а он становился все жестче, грубее, готов был жестоко оскорбить ее из-за любого пустяка. Салвина все поняла, еще больше замкнулась, но решить ничего не могла. Бессердечие и грубость мужа говорили ей, что сердце его жаждет чего-то другого. Она умирала тысячу раз на дню, но не могла расстаться с мужем. Салвина любила Василе и постоянно твердила про себя: «Говорят всякое, а может, между ними ничего и нет». Пыталась она оправдать и грубое отношение к себе Василе. Она была из тех женщин, которые любят глубоко, но без страсти, и все готовы понять и простить. Такого рода женщины, а их на свете чрезвычайно мало, сетуют не о человеке, удаляющемся от них, а о душе, которую почитали за родственную и за которую чувствуют глубокую ответственность.
Каждый вечер Василе Корнян исчезал из дома, но Салвина утешала себя: «Кто ж из хозяев прииска не гуляет да не пьет?» И была рада, если Василе заявлялся домой на рассвете.
Каждым своим словом она хотела внушить мужу, что прощает его, что она его любит. Заботясь, как бы выказать Василе свое доброе к нему отношение, Салвина не заметила, что увяла и подурнела, особенно за последний год, когда Докица стала вдовушкой.
Вот и теперь Салвина, видя, что муж ее недоволен, позвала его танцевать «царину», давая понять, что хочет отвлечь его и развеселить.
Молчание Василе глубоко ее ранило. До сих пор на людях примарь не обнаруживал неприязни к жене. Обида, нанесенная на глазах родни, показалась Салвине во сто крат горше.
Отвечая на шуточки своячениц, она не могла удержаться от тяжелых и горестных вздохов.
Время от времени Василе Корнян наливал себе стакан вина, выпивал и снова смотрел только на «хору».
Но Докица танцевала недолго. Она вернулась вприпрыжку и села рядом с матерью лицом к Корня-ну. Отхлебнув из полного
Василе Корнян смотрел на нее откровенно жадными глазами. Возбужденный крепким вином, он не обращал внимания на то, что рядом с ним сидит жена, сидят сестры. Его чувственные губы, казалось, ожили и нервно подергивались.
Когда обмен взглядами между Докицей и Корняном стал уж совсем откровенным, Салвина, бледная как смерть, встала и вышла из-за стола.
Сестры засуетились вокруг Корняна, упрашивая его пойти потанцевать. Они видели, что дело нешуточное и зашло далеко. Но примарь упорно сидел, пил и молчал, а когда Докица после танцев вновь появлялась за столом, не сводил с нее жадных глаз.
Изредка его оставляли одного: сестры и Салвина ходили посмотреть на танцы. Сестры даже несколько раз танцевали. Только Салвину никто не решался приглашать, такая она была бледная, будто неживая.
А Салвине казалось, что все вокруг — мужчины, женщины, даже дети — знают, что происходит у них за столом. Каждый взгляд в ее сторону причинял ей новую боль. Она кожей чувствовала, что весь этот народ нарочно собрался посмотреть, как она мучается. До сегодняшнего дня она страдала молча. Никто и не подозревал, что за муки терзают ее сердце, а теперь все смотрели на ее беду. До чего же тяжелы казались ей человеческие взгляды, кишевшие вокруг, как муравьи в муравейнике.
То и дело Салвина порывалась уйти домой, но, сделав несколько шагов, испуганно возвращалась. Ее бросало в дрожь, она старалась избегать людских глаз, чувствуя себя подранком, затравленным охотниками.
Все то время, пока они сидели у всех на виду за столом, было для Салвины жесточайшей пыткой. Муж ее не двигался, словно прирос к стулу. Она видела, что ничто его не веселит. И даже вино он пьет от злости. Когда зажгли свечи, Салвине наконец полегчало: Докица перешла в трактир.
Однако примарь, заметив, что соседний стол опустел, еще больше нахмурился и мрачно произнес:
— Теперь настал и наш черед танцевать! В темноте, без музыки — как нам богом положено, ведь мы убогие!
Салвина вспыхнула. Насмешка мужа показалась ей чересчур жестокой. Уже не в первый раз Василе намекал на ее болезнь, на старость. А она не чувствовала себя ни старой, ни больной, только очень несчастной. Собрав последние силы, Салвина прошептала:
— Иди, Василе! Кто же тебе мешает танцевать и веселиться? Иди себе в трактир, а я домой пойду. Кто тебе мешает?
Примарь с ненавистью взглянул на жену. Вино разгорячило ему кровь, и она глухо бурлила в каждой жилочке.
— Кто мне мешает? — переспросил он с кривой ухмылкой. — Кто же мне мешает? Ты!
Салвина почувствовала, что теряет сознание, и крепко ухватилась за стул.
К столу подошел дьячок Гавриил.
— Еще раз — добрый вечер! Добрый вечер — еще раз! — забормотал он, слегка покачиваясь. — Рады гостям?
— Рады, отец Гавриил, рады! — затараторили сестры Василе.
Покачиваясь, дьячок приблизился к примарю.
— Христос воскресе! — произнес он. Язык у него заплетался, и пахло от него вином.