Ардагаст, царь росов

Баринов Дмитрий Михайлович

— Вот ты и спляши. С миской каши, — под общий хохот отозвался Неждан.

Тогда Ясень взялся за Шишка. Охочий до хмельного лешак уже успел хорошенько распробовать и вино, и мёд, и пиво и теперь дремал, уткнувшись носом в миску с варениками. Ясень вместе с несколькими парнями подобрался к нему и громко сказал:

— А не поглядеть ли нам, честные гости, как леший пляшет?

— Я спать хочу. Идите вы к лешему, — пробормотал Шишок.

— Вот мы к тебе и пришли. А ну, иди плясать! Видали такого: пить в гостях здоровый, а потешить гостей слаб!

Парни подхватили низенького лешака под руки и потащили на середину хаты. Тот брыкал ногами в воздухе и норовил наступить своим «носильщикам»

на ноги, а потом вместо пляски улёгся возле очага и громко захрапел. Его принялись тормошить. Лесовичок дёрнул кого за руку, кого за ногу и устроил кучу малу, из-под которой ловко выбрался, ещё и стянул у кого-то дудку и принялся, громко дудя, бегать по хате. Его не без труда поймали, снова втащили на середину. Леший ругнулся, ударил об пол островерхой шапкой и вдруг пошёл в пляс, да так, что все только рты разинули, а потом принялись осенять себя косыми крестами. По комнате словно лесная буря носилась, вихрем взметая солому. Крепкие ноги лешака выбивали ямки в земляном полу. С оглушительным свистом и уханьем он несколько раз перескакивал через столы, умудряясь при этом ничего не задеть ногами. Побушевав вволю, Шишок с важным видом плюхнулся на лавку и одним духом выдул целый горшок пива. Гостям оставалось только гадать: прикидывался ли лесной хозяин пьяным или мог пить больше, а трезветь быстрее людей.

Ардагаст вместе со всеми беззаботно хохотал над выходками лешачка и чувствовал себя так, будто вернулся наконец в родные места, к своему роду и племени. Ему ведь было всего двадцать лет, и до тринадцати он рос в таких же лесных венедских сёлах. И мог бы всю жизнь прожить между этих простых и добрых людей, удалых и мирных одновременно. Заботился бы только об урожае да о скотине. Не бродил бы Чернобог знает по каким землям, не переворачивал бы в них всё вверх дном, не лез в распри богов. Не звали бы его ни Убийцей Родичей, окаянным и безбожным, ни богом земным. И любил бы он такую вот лесную красавицу, тихую и добрую.

Вдруг он заметил за слюдяными оконцами какие-то мерзкие хари. Бесы (не Чернобором ли посланные?) пытались влезть в хату, но не могли одолеть построенной Вышатой волшебной зашиты. Люди и не замечали их, а кто замечал, лишь злорадно крутил нечистым кукиши. Ардагаст усмехнулся. Пока бродят в среднем мире те, кому место в нижнем, и не только бесы, — кто-то должен быть воинами, волхвами, царями. Именно для того, чтобы такие вот мирные и добрые поселяне могли сеять хлеб, добывать зверя и птицу, любить своих русых красавиц и не ползать на коленях перед бесами и людьми, что не лучше бесов. А уж кому кем жизнь прожить — решают при рождении смертного три рожаницы-суженицы, три вечные пряхи. И идти против них — только путать нити мировой пряжи.

Тут как раз стали разрезать каравай — каждому гостю по доле. Священный каравай — не просто хлеб, а весь мир. Боги никому в этом мире не отказывают в доле — кроме тех, кто сам себя отлучил и от людей, и от богов или не сумел своей долей распорядиться достойно.

Свадьба гуляла всю ночь. Ардагаст заснул под утро, а проснулся от отчаянного лая. Собаки разрывались так, словно в село вбежал волк. Какой-то непроспавшийся гость выглянул в окошко и завопил на всю хату:

— Волки! Волколаки с сарматами напали! Сам Седой Волк тут!

Люди вскакивали, хватались за оружие. Из каморы выскочил Славобор — в одной рубахе, зато с мечом. Но достаточно было царю гаркнуть: «Тихо, дурьи головы! Кто на кого напал с перепою?» — как все замерли, с надеждой глядя на него. В дверь постучали. Ардагаст надел пояс с оружием и первый шагнул к двери. Остальные сгрудились позади кто с акинаком, кто с рогатиной. Ох, не стукнула бы и впрямь Волху в голову какая-нибудь старая племенная

вражда.

Волк за дверью действительно был — Серячок, тут же бросившийся к протиравшему глаза хозяину. Был и Седой Волк, а ещё Хор-алдар, Ларишка с десятком дружинников — нуров и росов. Суровым и тревожным было лицо волчьего князя.

— Война, царь. Голядь с литвой идут на Чёрную землю. А подбили их на войну Медведичи. Меня волки известили.

— Немедля едем в Почеп, к Доброгосту. Было бы с вами больше воинов, налетели бы на Медвежью гору и схватили прощелыгу Чернобора, — решительно сказал Зореславич.

— Погоди, царь, — возразил Вышата. — Я Чернобора ещё по Чёртову лесу знаю. Его ещё уличить сумей: как бы ни напакостил, вывернется и на других свалит. Не поймаем на горячем — выйдет, будто мы святого жреца безвинно мучим. И ехать сразу нельзя, чтобы обиды не было. Я должен справить главный обряд: обвести молодых вокруг священного дерева.

— Лишь бы ты моего мужа ни с кем тут не окрутил, — вмешалась Ларишка. — Что, Ардагаст, не нашёл себе здесь второй жены?

— Даже и наложницы, — с улыбкой покачал головой Зореславич.

— Вот и хорошо. А то я слышала про северянский обычай: после свадьбы всем гостям попарно мыться в бане, а кто без жены пришёл, с чужой моется. Как, я не опоздала?

Пара синих глаз с восхищением и завистью глядела на тохарку. Так вот она какая, царица Ардагастова! Лицо совсем нездешнее, узкоглазое и всё-таки красивое. И как ладно сидит на ней кольчуга! Куда ей, Добряне, до этой удалой поляницы [29] ... нет, её доля — Ясень, такой же лесовик, как и она сама. И никуда она из лесов дебрянских не денется, как и её племя. Только будет помнить до самой смерти, как плясала с золотоволосым Солнце-Царём...

29

Поляница — воительница (слав.).

Небольшой отряд выехал из Косты после полудня и направился к Почепу. Происходившее вчера теперь казалось Ардагасту дивным сном. Он сам обо всём рассказал Ларишке, и та только обрадовалась, что её мужа так уважают даже никогда не видевшие его северяне. Нет, не променяет он Ларишку, с которой прошёл сквозь колдовское пламя и тьму бесовских подземелий, ни на какую царевну! Даже на лесную, родную душе, как сам венедский лес.

Почеп, главное селение Черной земли, лежал на холме среди поймы реки Судости. Укреплениями северянской столице, не защищённой даже тыном, служили обширные болота. Весной они превращались в заводь, а холм — в остров. Для отягощённых доспехами сарматских конников холм был доступен разве что зимой.

Кто-то уже успел известить Доброгоста, и теперь он стоял у порога своей большой белой мазанки с головой чёрного орла на коньке. В облике чёрного орла Перун слетел в нижний мир, чтобы спасти брата Даждьбога, пленённого Чернобогом, и стрела, пущенная подземным владыкой в громовую птицу, вернулась и поразила его самого. Не только Чёрного бога почитали в Черной земле, но и его грозного противника. Великий старейшина северян был невзрачным щуплым человечком, прямо-таки тонувшим в роскошной шубе из черно-бурых лис. Важности ему не придавала даже окладистая чёрная борода, сливавшаяся с мехом шубы. Румяное лицо с потешным красным носом, любезное до приторности, напомнило Хилиарху какого-то давнего знакомого, и отнюдь не варвара. Рядом стоял высокий тридцатилетний мужик совсем не воинственного вида, хотя и в наборном панцире и при мече — великий воевода Воибор. Десятка два женщин и девушек, празднично наряженных, вышли к приезжим с хлебом-солью.