Шрифт:
Пролог
Нещадно палил Азгар, раскаляя воздух до дрожащего марева. Солнце висело в белесом небе неподвижным расплавленным диском, превращая переход через безжалостную пустыню Генэ в настоящую пытку. Песок под ногами торонгов шипел, словно живой, а волны горячего ветра обжигали кожу, как прикосновение раскаленного металла.
Восемь могучих торонгов, их чешуйчатые бока, покрытые липкой от пота пеной, с трудом тащили перегруженные кибитки через зыбучие барханы. Каждый шаг шестипалых лап утопал в раскаленном песке, оставляя глубокие вмятины, которые тут же осыпались, словно пустыня стремилась
Отряд наемников, лучших из тех, кого смог нанять Ведущий, нервно озирался по сторонам. В последние недели в этой части Генэ участились нападения пуджи — призраков пустыни, появляющихся из ниоткуда и исчезающих в вихрях песка. Даже сейчас, когда тени стали длиннее, а изнуряющая жара чуть спала, охранники не расслаблялись. Их запыленные лица были напряжены, а пальцы не отрывались от рукоятей оружия.
В центре каравана, окруженная особым вниманием, двигалась закрытая кибитка с двумя загадочными пассажирками. Никто не видел их лиц — только мелькание тонких пальцев, поправляющих занавеску, да слышал тихий плач младенца по ночам. Их охраняли двое — высокие, молчаливые мужчины в свободных одеждах пустынников. Часто они обменивались взглядами, в которых читалось не столько напряжение, сколько… ожидание. Как будто они знали, что этот переход не закончится благополучно.
Когда нападение началось, все произошло слишком быстро. В момент, когда караван растянулся на подъеме, песок вокруг буквально взорвался десятками фигур. Синие лучи странного оружия разрезали воздух с шипением раскаленного железа. Первые наемники пали, даже не успев обнажить мечи — их тела разрывало пополам с чудовищной силой.
Охранники-оборотни среагировали мгновенно. Их тела изменились, мускулы вздулись под одеждами, а когти выросли до нечеловеческой длины. Четверо нападающих уже лежали без голов, когда странное оружие нашло и их. Регенерация не успевала за повреждениями — синие лучи прожигали плоть, оставляя страшные черные ожоги, которые не затягивались.
Последнее, что увидел младший из братьев перед смертью — как один из убийц, высокий мужчина с холодными глазами, подходит к кибитке. В его взгляде не было ни жалости, ни даже жестокости — только холодная расчетливость палача, выполняющего рутинную работу.
Когда отряд храмовников нашел место бойни, песок уже впитывал последние капли крови, превращаясь в липкую коричневую массу. Мастер Пак, морща нос от тяжелого запаха смерти, приказал побыстрее собрать уцелевшие припасы. Именно тогда юный послушник услышал тот звук — слабый, едва различимый писк, больше похожий на крик пустынной совы, чем на детский плач.
В разоренной кибитке, среди окровавленных подушек и обрывков дорогих тканей, сидел младенец. Его крошечные ручки цепко держались за безжизненную руку женщины в расшитом золотом платье. Казалось невероятным, что он уцелел — вокруг не было ни дюйма незапятнанного кровью пространства, но на его бледной коже не было ни царапины.
«Мастер… он… он смотрит», — прошептал послушник, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Глаза ребенка были неестественно яркими, словно в них отражалось само солнце пустыни. Когда Мастер
«Забираем его», — неожиданно для себя сказал Мастер. Ветер внезапно усилился, завывая в разбитых кибитках, словно сама пустыня вздохнула, освобождаясь от тяжести произошедшего. Где-то вдали уже слышалось шуршание морангов, спешащих на пиршество. Отряд поспешно собрал уцелевших торонгов и двинулся прочь, оставляя за спиной лишь темнеющий на закате песок да кружащих в небе стервятников.
Глава 1
Мои первые воспоминания были пропитаны не материнской лаской, а жгучим песком Генэ. Он был повсюду: хрустел на зубах, забивался под грубую ткань простого токо, которым меня обрядили, слепил глаза во время суховеев. Он был моей колыбелью и моей первой игрушкой.
Меня нашли. Не приютили из милости, не подобрали из жалости. Просто нашли, как находят потерянный в дюнах инструмент — оценили, можно ли использовать, и отложили в сторону, пока не представится случай. Случай для меня так и не представился. Я была слишком мала, слишком странна и слишком бесполезна.
Храм Бога Хаоса Изначального был моим единственным домом. Его черные башни, выточенные из вулканического камня, впивались в белесое небо, словно каменные когти древнего исполина. Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь трепещущим светом факелов, чьи языки пламя вгрызались в тяжелый, клубящийся воздух, пахнущий ладаном, потом и металлом. Здесь не было места для нежности. Даже дети, немногие из тех, что жили в стенах Храма, с пеленок учились суровой правде: сила — единственный закон Генэ.
Из женщин в монастыре были только кухарка тетушка Ю и прачка Марг. Моей матерью, неродной, но единственной, стала тетушка Ю. Ее лицо, испещренное морщинами, напоминало высохший на солнце плод мураками, а руки, вечно в царапинах и ожогах, были на удивление нежными, когда она обрабатывала мои ссадины. Она подкармливала меня редкими сладостями — обрезками засахаренного кортуса или сморщенными, но невероятно вкусными сушеными ягодами памильского дерева, которые привозили караваны. Она отводила мне уголок на кухне, за большим глиняным хумом для воды, где было тепло от очага и пахло жареной полбой и травами.
Но ее время не принадлежало мне. У нее были свои обязанности: накормить десятки голодных ртов, угодить суровым Мастерам, управлять целым штатом помощников. Ее забота была как дождь в пустыне — редкая, драгоценная, но мимолетная. Она могла приласкать меня украдкой, сунуть в руку лепешку, но потом сразу же отвлекалась на крик поварят или требовательный голос Мастера. Я научилась ценить эти краткие мгновения тепла, но никогда не ждала их. Ожидание рождало боль, а боль была роскошью, которую я не могла себе позволить.
А вот прачку Марг я ненавидела. Эта старая карга с лицом, напоминающим сморщенный, злой дикон, не упускала случая шлепнуть меня мокрым бельем или щелкнуть по уху, стоило мне приблизиться к купальням, где она властвовала. Ее злость была простой и понятной — я была еще одним пятном грязи в ее и без того грязной работе.
Поэтому мой мир был миром тишины и наблюдений. Я стала тенью, призраком, который скользил по коридорам, замирая в углах и нишах. Я не просила, не требовала, не плакала. Я смотрела и училась.