Арарат

Томас Дональд Майкл

– Вы как себя чувствуете? – спросила она. – В чем вообще дело?

Она примостилась на диване, и я уловил слабый запах свежевымытых волос. Они у нее были длинные, прямые, лимонного цвета – венец ее красоты, хотя кое-где уже проглядывала седина.

– Не знаю. Надеюсь, вы мне об этом скажете. То словно весь горю, то дрожу от озноба. И насквозь мокрый от пота.

Она нащупала мой пульс, но взгляд ее скользнул на выцветшую акварель – портрет светловолосой грузинки, которую я любил на протяжении четырех дней лет десять тому назад. Она не следила за временем. Ни знаниями, ни умением она не блистала – только любопытством.

– Вас лихорадит, Сурков, – заметила она. – Что вы чувствуете?

– Я

до ужаса замкнут в самом себе. Замкнут настолько, что когда слышу о том, что разбился самолет со всеми пассажирами – или друг говорит мне, что у него рак – или узнаю, что арестовали какого-нибудь диссидента, – то ровным счетом ничего не чувствую. Точнее, чувствую даже что-то вроде возбуждения, словно мне это приятно. А то вдруг становлюсь сразу всеми – и ничего не могу с этим поделать. Каждым живым существом сразу. Нет ни воробья, что пал бы на землю, а я не знал бы об этом, не умирал бы с ним вместе.

– Это из Библии? – спросила она с улыбкой.

– Да!

– Я могу выписать вам транквилизаторы, но это никакой не выход, правда же?

Мы молчали, беспомощно глядя друг на друга. Я увидел, что ее взгляд перепорхнул на единорога.

– Вам нравится? – спросил я. – Купил его не так давно, когда ездил в Румынию. Но единорог – это чисто армянское создание, наподобие ворона или голубя. Вы знаете, что это единственное животное, не захотевшее взойти на ковчег? Он остался снаружи и плавал! Не помню, выжил он или утонул. Но им нельзя не восхищаться, правда? Послать самого Ноя! А в паре с ним – русалка, я купил ее в Крыму несколько лет назад. Честно говоря, она мне мою мать напоминает. Невысокая, но ладная. Но почему, как вы думаете, она прикрывается вот так, ладонью кверху? Нет, я и сам не знаю. Может, выйдя из моря, она чувствует себя беззащитнее? Прикрыться-то прикрылась, но это можно принять и за приглашение, не думаете? Я бы очень хотел поехать в Армению. Покончить со всем этим. Но, боюсь, не выдержу ее зноя, ее чистоты, и – в горах же там одни камни! Заеду туда на обратном пути из Нью-Йорка.

Я остановился, чтобы перевести дух; речь лилась чересчур быстро. Взял с пола банку пива и опустошил ее. Вообще-то я его не люблю, но в последнее время холодное, прямо из холодильника, пиво стало своего рода религией. Закурил новую сигарету. Несмотря на принадлежность к медицинской касте, моя докторша всегда поощрительно относилась к тому, что я курю, или, по крайней мере, не порицала меня за это. Я не мог отыскать зажигалку в складках постельного белья, поэтому она вынула из своей сумочки спички и дала мне прикурить.

– Расскажу вам одну забавную историю – о голове единорога, – продолжил я. – Если вы ее осмотрите – вам приходилось осматривать головы единорогов? – то увидите, что рог на ней съемный. Он вставляется в отверстие. Ну вот, однажды утром я взглянул на него и увидел, что рога на месте нет! Я осмотрелся – и где, по-вашему, он оказался? Между бедер у русалки! Его кончик был у нее в ладони! Каким-то образом ночью он к ней перенесся. Я воспринял это как паранормальное явление. Но потом, совершенно случайно, упомянул об этом своей домработнице, что приходит дважды в неделю, и та с невозмутимым видом сказала, что это она вынула рог – боялась повредить его, вытирая пыль, а потом забыла вставить его обратно! Слушайте, ей за пятьдесят, она тучная, страдает одышкой, добрая и глупая, мужем своим довольна – то есть совершенно обыкновенная пожилая женщина. И она положила рог туда, между ее бедер – чтобы не разбить его, вытирая пыль! Есть вещи гораздо более таинственные, чем телекинез! Вы можете это объяснить?

– Менопауза, избыток веса…

Однако она выглядела смущенной, как будто знала, что я знаю, о чем она подумала.

Последовало долгое молчание. Я подыскивал слова, чтобы его нарушить.

– Знаете, сейчас, когда я болен, Ольга не может меня навестить. Или Ирина, родная дочь. В этом я нахожу и какое-то облегчение – я не разделяюсь. И Зина очень хорошо ко мне относится. Но что-то здесь не так, если женщина, которую ты любил двадцать лет, не может навестить тебя, когда ты болен. А что произойдет, когда я буду на смертном одре?

– Сколько вам лет? – спросила она.

– Семьдесят.

Она посмотрела на меня с сочувствием:

– Вам не может быть намного больше пятидесяти. Мне кажется, вам надо лечь в больницу.

– Нет! В психушку вы меня не загоните! Я все о них знаю! Инъекции серы… они уж точно вылечат меня от лихорадки, не так ли? И трифлюоперазин, чтобы умертвить мой разум и чувства…

Она рассмеялась:

– Да нет, не в психушку! В очень хороший санаторий!

– Кого мне назвать самым своим родным человеком? Зину или Ольгу? Жену или дочь? Я знаю, из-за чего все это. Из-за «Живаго». Из-за всего этого шума по поводу Нобелевской премии. Они хотят, чтобы я уехал, и нет ничего в мире, чего бы я сам хотел больше. Не желаю здесь оставаться. Я здесь ни с чем не связан. Я хочу выбраться отсюда, но не могу. Потому что тогда придется выбирать между Зиной и Ольгой. Я не могу этого сделать. Я был бы счастлив только в том случае, если бы забрал с собой все свои несчастья, но выехать с таким большим багажом мне не позволят. Могу лишь умолять, чтобы меня оставили в том месте, которого не приемлю.

Она широко развела руками:

– Не думаю, что могла бы вам чем-то помочь.

– Вы можете переспать со мной.

Я заметил, что вновь задел ее любопытство, составлявшее едва ли не единственное ее достоинство как врача.

– Зачем вам это надо?

– Затем, что наши отношения односторонни. Не счесть, сколько раз я был у вас на приеме. Вы знаете обо мне почти все. Я изливал перед вами свои проблемы, свои признания. Вы осматривали мой член, когда я сказал вам, что меня беспокоит какой-то бугор, появляющийся при эрекции. Хотя, честно говоря, вы видели его в невозбужденном состоянии и потому ничем не смогли помочь. Вы осматривали мой анус, когда у меня был геморрой. А вот о вас я ничего не знаю. Вы всегда сидите за столом, упакованная в свитер и шерстяную юбку.

– Полагаю, что женщин у вас было более чем достаточно, – сказала она.

– Но я хочу узнать вас. Разве это так уж предосудительно?

– Ваша жена скоро придет домой?

– Нет, Вера Александровна на «Мосфильме» и вернется только в восьмом часу. Даже если она застанет нас, она не будет ничего иметь против. Она очень терпима. В конце концов, она сама заполучила меня так же.

– Я не верю, что она ничего не будет иметь против.

Тем не менее она сбросила обувь и принялась стягивать колготки. Я отвернулся: терпеть не могу этой их манеры деформироваться наподобие детских чулочков – и этих уродливых швов. Когда она легла рядом, то из-за моего жара между нами сразу возникла скользкая пленка. Я чувствовал нехватку сил. Член не затвердевал. Она все поняла.

– Это из-за твоей болезни и депрессии, – сказала она.

Мне захотелось уверить ее, что я отнюдь не считаю ее неспособной внушить желание.

– Здесь ты – просто прелесть, – сказал я, гладя ее между ног. – А эта дырочка, – я коснулся пальцем ее ануса, – такая нежная и маленькая…

Она рассмеялась:

– Что ж, теперь мы на равных, как думаешь?

– Не совсем, – возразил я. – Я не знаю твоих проблем.

Выбравшись из постели и натягивая колготки, она сказала:

– На это потребовалось бы гораздо больше времени.