Апокриф

Гончаров Владимир Константинович

Объяснение этому кошмару Крюк нашел в одной брошюрке, изданной в Соединенном Королевстве и врученной ему школьным учителем, преподававшим (ну, конечно же!) историю и литературу в гимназии небольшого маамского городка. Труд, рожденный умом довольно известного эмигранта, возлагал всю вину за существенную утрату национального духа народом маами на безусловно подлую политику федеральной власти. «Целенаправленная колонизационная деятельность центра, — писал возмущенный автор, — всячески поощряет и стимулирует разрушение мононационального демографического статуса Маами-кантона, за счет интенсивного переселения туда инонационального элемента под предлогом завоза рабочей силы и специалистов для обеспечения весьма

сомнительной нужды в индустриализации региона» Там же были (как обойдешься?) громы и молнии в адрес «компрадорской буржуазии», спевшейся и слившейся с монополиями, «тянущими свои щупальца к горлу национального кантона прямо из столицы НДФ», и филиппики, обращенные к купленной за чечевичную похлебку творческой интеллигенции, «охотно разменивающей традиционные народные ценности маами на личное финансовое благополучие и дешевый успех в безликой и безродной массовой культуре, насаждаемой фактическими оккупантами». А в выводах теоретик, несколько с бухты-барахты, выдвигал довольно простое утверждение: пробудить национальный дух «маами» могут и должны несомненно уже рожденные в народной толще герои, которые, «не убоясь преследований, тюрем, пыток…», и чего-то там еще, «поднимут знамя борьбы» и все такое…, ну, и, в общем, «так победят». Одновременно автор, делая краткий исторический экскурс по части упущенных народом маами возможностей к обретению независимости, сетовал на неблагоприятный, по его мнению, исход Шестилетней войны. Если бы НДФ, вследствие столкновения с Соединенным Королевством Великой Равнины, потерпела вполне заслуженное поражение, то, по утверждению писателя, «противоестественный конгломерат насильственно объединенных народов» неминуемо бы распался. Из этого уже как-то само собой вытекало, что каждый маами, желающий независимости и процветания своей родины должен приветствовать, а при возможности и раздувать любой военный конфликт, внешний или внутренний, в который может быть втянуто центральное правительство, и делать все возможное для его (правительства) поражения. Потому как поражение правительства — есть прямой путь к потере управления страной, ее развалу на национальные образования и, в частности, к созданию на месте ублюдочного Маами-кантона вожделенного Маамисата…

Крюку понравилось. Он, наконец, понял, кто он есть: тот самый герой из толщи народной. Оставалось только найти способ, которым следует исполнить свое предназначение и подобрать подходящее место для подвига. Истинно маамский характер Крюка не оставлял сомнений в том, что и то и другое, рано или поздно, будет отыскано.

* * *

Однажды у железнодорожного вокзала Крюк посадил в свою автомашину пассажира, в котором даже самый невнимательный наблюдатель без труда опознал бы чистокровного баскенца.

Дело было в канун Дня Объединения, и город, в котором жил и работал Крюк, демонстрировал всем желающим уже надетое праздничное убранство. На мачтах освещения реяли марьяжи из государственных флагов и флагов административного кантона. Яркие перетяжки провозглашали здравицы по адресу семьи братских народов. Красочные плакаты в эпическом ключе представляли хрестоматийные моменты исторических событий: знаменитое рукопожатие отцов-основателей НДФ, портреты Тельрувза в форме бойца-федералиста, репринтные воспроизведения призывов записываться добровольцем в Объединительную Армию, и, наконец, воздвижение группой солдат-победителей знамени над обрывом к морю, у которого сложили свое оружие последние отряды сепаратистов…

Отчасти из любопытства, отчасти по привычке, Крюк время от времени через зеркало заднего вида бросал взгляды на лицо сидевшего на заднем сидении пассажира. Все выражение этого лица — от прищура льдисто-голубых глаз до натянутости плотно сжатых губ — выражало брезгливое неприятие вакханалии политического украшательства,

мелькавшего за стеклами автомашины. Даже ритуальная косичка, пущенная, как и положено, поверх правого уха баскенца, казалось, презрительно вздрагивала всякий раз, когда колеса такси подскакивали на незначительных неровностях городского асфальта.

Крюку пришло в голову, что именно в баскенце ему, возможно, удастся найти себе единомышленника по части отношения к федерализму, и он изменил обычной для маами привычке помалкивать. «У меня ведь, в отличие от баскенца, национальность на роже не написана, — пронеслось у него в голове — а таксист-болтун дело, как раз-таки обычное».

— И как вам это нравится? — для затравки произнес Крюк таким тоном, который никак не позволял заподозрить вопрошавшего в том, что ему самому хоть сколько-нибудь нравится то, о чем он спрашивал, что бы это ни было.

— Что вы имеете ввиду? — весьма холодно откликнулся баскенец.

— Ну, вот это… все… — Крюк мотнул головой в сторону очередного, проплывавшего мимо транспаранта.

Баскенец коротко и недовольно дернул плечом, но отделаться какой-нибудь формально лояльной фразой от навязавшегося собеседника не пожелал.

— Это — не мой праздник, — отозвался он настолько неприязненно, что в любой иной ситуации привело бы к прекращению разговора. Однако здесь был как раз тот самый случай, когда явный выпад прозвучал для вопрошавшего сладкой музыкой.

— И не мой! — с мрачным подъемом сообщил Крюк. — Меня ото всего этого, — он снова мотнул головой в сторону, — тошнит!

— Что так? — саркастично, но, вроде бы без прежней неприязни поинтересовался баскенец.

— Я — маами! — ответствовал Крюк столь напыщенно, как если бы сообщал, что является наследным принцем.

На баскенца такое признание не произвело особого впечатления. Он несколько скривился лицом и высказал свое суждение по поводу услышанного откровения:

— Я знаю тыщу маами, которые «от всего этого», — и баскенец, передразнивая Крюка, мотнул головой, — в восторге. Мало того, они часть системы, и даже ее опора…

— Знаю, — перебил Крюк. — Но я не из таких. Мой дед воевал против федерации. А отец в свое время работы лишился за сепаратистские убеждения. И таких как я — много!

— Что-то не видать! — все еще иронично, но уже почти весело подхватил баскенец. — Вы, маами, вообще, странные какие то… Духа в вас единого нет. Вот мы, баскенцы, всегда едины.

— Ага! — не преминул осадить возгордившегося пассажира Крюк, — Во время объединиловки, помнится, все как один к федералистам кинулись! Мне дед рассказывал, как резаться с вашими приходилось…

— Ты язык-то попридержи, — озлобился баскенец, забыв про обращение на «вы», — на дорогу, вон, лучше смотри! — но, немного помолчав, посчитал необходимым подвести теоретическую базу под отступничество предков. — Мы, баскенцы, всегда исходим из собственного интереса. Это высшая национальная политика. Когда выгодно — заключаем союз хоть с Черным Духом, когда не выгодно — бьем кого угодно, хоть тех же федералов, и в хвост и в гриву! Мы, между прочим, последними в состав империи вошли — помнишь? Вы, маами, к тому моменту уже лет триста под пятой сидели. И еще триста лет просидите! А мы… Наверняка ведь знаешь, что у нас сейчас твориться?

Собственно, все знали. И Крюк, конечно, знал. Поэтому и заговорил с баскенцем.

Будучи истинным маами, Крюк не стал горячиться в ответ на вспышку собеседника и предложил примирительный тон, впрочем, также отказавшись от дистанцирующего «вы».

— Ну, в общем, в чем-то ты прав, брат… Меня наши тоже иногда бесят. Такие кули бывают — не растолкаешь. Все с оглядкой. Дождутся, пока их на тачку всех погрузят и свезут куда-нибудь. Я вам, баскенцам, прям завидую. Дела хочется. А у нас в землячествах — болото какое-то… Тьфу!