Апокриф
Шрифт:
— Допустим, настоятель храма, который я посещаю… — смиренно ответил Фиоси.
— Ну-у-у-у! — аж застонал Острихс, — так это понятно! Он, наверное, просто боится, что Хаардик у него прихожан отобьет!
Тут неожиданно на стороне Острихса выступила Ямари, которая крайне редко противоречила супругу:
— Фиоси, дорогой, Хаардик, действительно, очень, очень милый человек. И я, действительно, знаю нескольких людей, которые раньше носили белый камень на мизинце, а теперь носят красный. Понятно, что «белокаменные» священники на нашего злятся!
— Ну, вот! — переводя все в шутку, дал задний ход Фиоси, — напали на козлика серые волки! Все. Хватит! А то переругаемся еще из-за вашего попа… Хоть целуйтесь с ним, если пришла охота! Но ты, сын, все-таки поаккуратнее… Я боюсь, он мастер мозги промывать!
—
Реакция Фиоси на это смелое утверждение была умеренно скептической:
— Ну, ну…
Глава 6. Гордыня
А вообще? Верил ли Хаардик Фантес в Бога? Несомненно! Но считал ли он строгое следование тем или иным религиозным догмам основным пунктом во взаимоотношениях человека с Великой Сущностью? Вовсе нет! Иррациональное начало, позволявшее видеть в основе бытия — всемогущего, всеблагого и всеведущего Создателя, странно сочеталось в нем с логикой и реалистичным отношением к действительности, доходящим до прагматизма. Эти, противоречивые, на первый взгляд, качества позволяли Хаардику эффективно отделять Божеское от человеческого. Гуманитарий по складу ума и образованию, он был не в состоянии принять предлагаемую естественными науками модель самозарождения и саморазвития фантастически сложного мира. Свободно мыслящий человек, он не мог смиренно оставаться перед забором из догм, совершенно явно сооруженным самими же людьми вокруг великой идеи Бога. А еще он думал, ни много ни мало, о судьбе человечества. История, которую Хаардик знал великолепно, давала, по его мнению, основания считать религию главным средством для объединения людских масс в противостоянии природе, для консолидации их в мощные государственные образования, для противоборства с врагами, для подачи друг другу помощи… Он видел в вере основу для эстетического освоения окружающего мира, из которой выросли великие произведения литературы, архитектуры, изобразительного и прикладного искусства… Да и науку Хаардик воспринимал в качестве некого ручья, взявшего начало от благодатного религиозного источника, но только уснащенного в необходимой пропорции солью конструктивного скепсиса. Нет, не видел он мира, вовсе лишенного религии…
Что касается догм, то большинство из них священник-оригинал считал порождением наивных и мелочных попыток людей, оказавшихся при духовной власти, с одной стороны, объяснить необъяснимое, с другой, — пристегнуть непознаваемое к колеснице той или иной политической или экономической конъюнктуры. Он каждый раз улыбался про себя, когда задумывался о том, как жалко по отношению к Великой Сущности смотрятся все эти убогие определения, все эти перечисления ее свойств, содержащиеся в Венце Истины и совершенно точно почерпнутые из ничтожного опыта самого человека, замахнувшегося скроить Создателя по своему образу и подобию.
Не видя никакой практической ценности собственно в догматике, он находил в религии корень нравственного поведения, хотя, как человек совершенно трезвомыслящий, не отрицал, что таковое в равной степени может быть свойственно и тем, кто исходит из нерелигиозных учений. Это, однако, не означало для Хаардика, что люди неверующие не руководятся в своих нравственных поисках Великой Сущностью, существование которой они столь упорно отрицают. Бог настоятеля Фантеса был очень снисходительным. Он не сердился на свои создания, не принимавшие Его. В конце-концов, подобное неприятие, несомненно, должно было быть в Его же руке, ибо кто как не Он допустил их своеволие? Этот Бог равно любил всех своих детей и никого не стращал наказаниями за один только факт отступничества.
И уж тем более спокойно такой снисходительный Вседержитель относился к смешной и нелепой сваре, возникшей между людьми вследствие спора о присущих Ему же качествах и свойствах, которыми эти несмысленыши самонадеянно и самоуправно наделяли своего Создателя.
Из такого понимания Промысла Божьего произрастала поразительная для священника одной из ортодоксальных церквей веротерпимость и спокойное отношение даже к атеизму. Хаардик Фантес видел в утверждениях далеких
Жить бы умному настоятелю с подобными взглядами спокойно и легко в полной гармонии с самим собою, если бы не одно обстоятельство. Беда состояла в некой гордыне, толкавшей его нести свое понимание Бога и религии другим.
И была бы Хаардику, с учетом слишком вольного отношения к догматике, прямая дорога в очередные ересиархи, но скептический прагматизм, каким-то поразительным образом уживавшийся с горевшей в нем верой, подсказал иной путь для религиозного подвига.
Настоятель Фантес хорошо помнил, что практически все современные мировые религии когда-то начинали свой путь как ереси и довольно маргинальные секты. При этом он не без основания полагал, что ответ на тонкий и диалектический вопрос: с какого момента ту или иную группу отколовшихся одноверцев следует перестать считать сектой и начать уважительно именовать религией, — возможно, на все сто процентов диктуется политикой.
Учредить ересь и создать секту проблемы не составляло, это Хаардик прекрасно понимал еще в то время, когда учился на историческом факультете университета, но вот добиться успеха, который достался пророку Инсаберу и, кроме него, не более чем десятку других персоналий, называемых в качестве основоположников крупнейших религиозных течений, нечего было и думать. То время безвозвратно прошло. Все места на подиуме были давно распределены, и вскарабкаться туда со знаменем нового пророка не дадут слишком мощные, слишком опытные, слишком финансово-оснащенные конкуренты… В то же время, остававшийся шанс создать какую-нибудь завалящую религийку, понавербовать в нее адептов из числа оригиналов с протестными настроениями, просто чудаков и разной степени сумасшедших, да и сделаться за их счет богатым человеком, Хаардика совсем не привлекал. Ему была свойственна гордыня, но ни в коем случае не корысть.
Поэтому, еще молодым человеком размышляя о поприще, он решил руководствоваться старым добрым лозунгом записных прагматиков: если ты не в состоянии победить какое-либо движение, нужно попробовать его возглавить. И обуянный идеей принести миру настоящий смысл веры (в своем понимании, разумеется) выпускник исторического факультета отправился в духовное училище, принадлежавшее Церкви Бога Единственного и Светоносного. Религиозное образование давало возможность взойти на первую ступень иерархии, открывавшую долгий путь к вершине. Длительное ожидание, пусть даже способное занять большую часть жизни, с точки зрения подвига веры, не такое уж серьезное препятствие. Зато сверху, как представлялось гордецу, легче реализовать самые благородные замыслы, и самые светлые мечты в духе экуменизма. Ну, если не реализовать (Хаардик понимал, что это было бы, пожалуй, слишком смело), то хотя бы сдвинуть закосневшую в давно уже бессмысленных догмах старую религиозную конструкцию в нужном направлении…
Будучи выходцем из семьи, в которой по крайней мере несколько поколений носили на мизинцах перстни с красным камнем, он пошел в «краснокаменные» священники вовсе не по традиции, которую считал ниже своих замыслов. Просто в относительно небольшой и малопопулярной на территории НДФ общине Бога Единственного и Светоносного путь к ключевому посту премьер-епископа, открывавшему дорогу в Первосвященники, был гораздо короче, чем в огромной, богатой и перенасыщенной карьеристами общине Бога Единого и Светлого. Что касается «краснокаменной» церкви, то основная масса ее огромной паствы находилась за границей, в том числе в Соединенном Королевстве Великой Равнины, а штаб квартира базировалась в столице Великого Герцогства Лансор. Но Хаардик Фантес (опять же из истории) знал, что трон Первосвященника «краснокаменных» четыре раза (!) занимали премьер-епископы из Северной Империи, преемницей которой стала НДФ. Нельзя сказать, чтобы это образовало традицию, но, несомненно, говорило о признании заслуг и религиозного подвижничества тех пастырей, которые осмеливались возглавлять структуры Церкви там, где она третировалась иноверцами…