Аплодисменты
Шрифт:
— Марк! Уже больше полгода прошло… где же твой керосин? Хи-хи-хи…
— Ах ты ж, мамыньки, совсем забыв.
Пошел во двор, выкопал бутыль. Керосин стал рыжего цвета. Иголки растворились, но не до конца — от них кверху поднималась дрожащая паутина, словно от затонувшего корабля, который пролежал на дне океана сто лет.
— Лель! Давай ты первая. В тебя ноги болять, а?
— Нет, Марк, котик, тебе советовали, ты и лечись…
Папа без охоты помазал себе колени, локти и пошел на работу… «Товарищи, очень пахнет керосином, как бы
А как папа следил за своей внешностью! Каждый месяц мама восстановителем убирала его седину, и как бы то ни было, но выглядел он лучше мамы. Всегда хорошо одет, подтянут, строен, легок. Ему шли модные вещи, и он с удовольствием их носил. Пользовался успехом у женщин. Мама уже считалась у него пожилой. Ему семьдесят, а маме пятьдесят! Человек, который давал ему пятьдесят пять, папе уже не нравился: «У него глаз злой… не-е, он недобрый к людям». — «А сколько же ты хочешь, Марк-котик?» — «А пятьдесят четыре!»
У папы по-прежнему были дружки. Но после того, как сам перестал курить и выпивать, стал получать удовольствие от того, что поил других, а сам, чокнувшись «за честь, за дружбу», пил «Березовскую» — харьковскую минеральную воду. Потом совал другу в карман деньги на такси и, удовлетворенный, все убирал со стола сам, чтобы не сердить маму.
Но увлечения его стали еще сильнее и азартнее, чем раньше. Он постоянно «шел вперед», ему было интересно «завтра», а не «вчера».
— Леля, ето вже прошло, иди уперед, назад не оглядайсь. Допустила ляпсус, сделай вывод — и иди дальший… От так, детка моя. Давай дальший, займись новым делом.
Они с мамой проводили массовку за городом. У хозяйки папа увидел два роскошных фикуса.
— Лель! Давай купим фикус у дом! Якая прелесть!
Фикусы тогда стояли в залах и считались богатым украшением интерьера.
— Лель, давай! Увесь Дворец ахнить! У во Дворце такого нима, а в нас будить!
Но мама не захотела категорически.
Папа разбудил меня рано, и мы тихо вышли из дома.
— Ета лежень хай ще спыть. Увесь мир можить проспать. Все вже на роботу пошли, и Сонька з базару пришла, а она як барыня…
Обычно папа уже в шесть часов утра поливал из шланга двор, цветы в нашем палисаднике и громко разговаривал со всеми соседями на самые щекотливые темы. Во дворе стоял смех. А потом он пускал в окно струю холодной воды, прямо на кровать с шариками, где блаженно и сладко спала мама, — будил ее. Так начинался день…
Но в то утро мама осталась спать, а мы в поезде поехали за город. Оказывается, папа уже давно сговорился с той хозяйкой, и она его ждала. За сто пятьдесят рублей (старыми) мы купили огромный фикус в деревянной кадке.
До станции фикус дотащили еле-еле. А что будет дальше?
В поезд фикус не влезал. Обломалось несколько
В трамвай дерево не входило, и мы тащили его через базар по Клочковской до самого вокзала. Папа нес фикус на плече, а я изо всех сил поддерживала его локоть. На нас все оглядывались.
— Щас, дочурка, увидишь, як она бельмы вылупить… А я своего добився. Як поставлю на своем, так и будить. Як же ты мне помогаешь, мой сухарек, моя ластушка дорогенькая!
Я же готова была лопнуть от счастья, хоть и руки затекли, и шея онемела.
Через месяц фикус стал желтеть. Потом начали опадать листья. Потом остался один ствол.
Мама была очень довольна.
— Што же я не так сделав? Я ж за ним, як за ребенкум, ухаживав, поливав исправно, — жаловался папа интеллигентному старичку из Дворца — старичок этот вел ботанический кружок.
— И как вы его поливали, Марк Гаврилович?
— Ну як… Литровую банку утрушком, полбанки вечером. Думаю, лист толстый — хай пьеть.
— Ну, так вы же его, голубчик, загубили. Нельзя столько жидкости, сгноили растение.
Горевал папа, торжествовала мама, а потом: «Ладно, пошли дальший».
И вскоре у нас в доме появилась клетка с двумя красивыми птичками.
— Лель! Не сердися! Щас на базаре они мне так пели! Выбрав самых лучих! Щас споють. Што за птица, прямо прелесть!
Но птички дома так ни разу и не запели. Он их и уговаривал, и угощал сладкой водой с вареньем, и щебетал перед ними. На ночь закрывал клетку черной тряпкой, а утром, как советовали, быстро срывал ее с клетки, надеясь, что они тут же запоют… Но птицы, нахохлившись, ближе садились друг к другу и… молчали.
— Марк, да тебе подсунули других! Показали певчих, а дали этих! Понимаешь ты? Ну зачем нам еще птицы! И кукуй с ними… одна грязь от них…
Мама опять была на коне. А папа виновато уходил в другую комнату и начинал тщательно чистить клетку. В это время птицы свободно летали по комнате. За ними жадно наблюдал наш кот Мурат. А папа следил за Муратом. Но однажды папа задержался на кухне, и от птичек остались только пух и перья. А кот Мурат на целую неделю исчез из дома.
— Лель! Давай сделаем свое вино. Паштетик меня угостил своим вином. Во вкусное! Прямо прелесь!
— Давай, — лениво сказала мама.
Папа притащил в дом бутыль на пять ведер. И все с тем же неослабевающим энтузиазмом, с горящими глазами.
— Ну, теперь усе ахнуть! У Марка свое вино! — Насыпал в бутыль вишен, много-много сахару и стал ждать. Как придет с работы, поставит баян на кухне и тут же бежит в комнату проверять вино.
— Лель! Уже бродить! Попробуй, укусно як. Ето ж прямо прелесь! — И закрывал наглухо бутыль огромной пробкой. — Лель! Хай себе бродить, а зимой усех буду угощать.