Аня
Шрифт:
— Аня! Ау! Все стынет!
— Иду-иду!
Леня уже сидел за столом. Ждал. Смотрел телевизор. Рядом с краешку примостилась соседка по даче, Вера Петровна. Заглянула за солью, да так и осталась. Александра Ивановна ее обедом кормить нацелилась. Она хозяйка хлебосольная, любит угощать. Да и поговорить хочется. Пообщаться. Поделиться радостью: все у них хорошо, просто замечательно. И угостить есть чем, слава Богу. Стол уставлен закусками, салатами, маринадами. На почетном месте бутылочка запотевшая, заблаговременно охлажденная, стоит, родимая, скатывает по пузатым бокам водяные капли. Суп фасолевый, заправленный домашними
— Что это ты, Шура, из кабачков затеяла? — спросила Вера Петровна.
Не из любопытства, конечно. А по неписаным правилам хорошего тона. Положено ведь интересоваться новыми рецептами да хозяйку нахваливать.
— Это вообще объедение! Вот смотри: кабачок, на него майонезику, потом чеснок толченый, сверху помидорчик обжаренный, опять майонезик и укропчиком посыплем.
На блюде выстраивались столбики жареных овощей, залитых потоками майонеза.
— Ох ты и умелица! На все руки от скуки, — восхитилась Вера Петровна. — И все-то у тебя с выдумкой. Ох, а суп-то! Вкуснотища! Ты фасоль отдельно варишь?
— Прям, вместе с мясом. Кладу в кастрюлю кусок мяса, луковицу сырую, морковочку одну, если большая. Если маленькая — тогда две, конечно. Фасоль тоже сразу, она долго варится. Заливаю холодной водой, довожу до кипения. Ну там посолить, лаврушечки, перчика горошком. И варю. Уж когда фасоль и мясо готовы — картошечку кубичками, заправочку в конце. А уж в тарелку сметанки побольше да зелени рубленой.
— Мастерица! И детки у тебя всегда накормлены. Повезло им с такой мамочкой жить. Ленечка, передай хлеб, пожалуйста. Вот спасибо, дорогой. Я вот что хотела у тебя спросить: а чего это у меня по вечерам вот так в боку заколет-заколет, аж дыхание перехватывает. А потом меленько так задрожит-задрожит и отпустит.
— В каком боку? — лениво уточнил Леня.
— А вот в этом. В правом, — с готовностью привстала Вера Петровна с табуретки и приложила ладонь к обширному боку, приподняв массивную грудь.
— Трудно сказать. Может, холецистит. Или еще что-нибудь. Приходите в поликлинику, подумаем, кому вас показать.
— Да некогда мне по врачам-то бегать. Я думала, ты мне сразу скажешь, какие таблетки попить. А сейчас сам знаешь, пока банки не закатаешь, никуда не выберешься. Вот управлюсь и приду.
— Приходите. Только заранее скажите, когда соберетесь.
— Вот спасибо! Ох и повезло мне с соседушками! Все-таки хорошо, что вы медицинские работники. Молодец ты, Шура. Сына выучила. Ленечка-то красавец у нас. Прямо любо-дорого поглядеть. Невестушка тоже красавица. Только худенькая, спасу нет. Ты чего не ешь-то, Анечка? Надо кушать.
— И не говори, Вера. Никак не могу Анечку откормить. Так мало ест, так мало — прям сердце кровью обливается. Может, тебе колбаски хочется? Да ты выпей, выпей рюмашечку, аппетит и проснется.
— Спасибо, мама. Я ем. Очень вкусно.
— Ох, какая у тебя невестка ласковая, Шура! Мамой зовет. А моя-то королева
Аня зарделась. Поначалу она тоже никак не могла выдавить из себя короткое слово «мама» по отношению к Лениной матери. Не получалось — хоть убей. Два слога застревали в горле и не проталкивались сквозь наглухо сомкнутые губы. Но потом она заставила себя, превозмогла, не желая обижать свекровь. И только она одна знала, что «мама» по отношению к маме и «мама», обращенное к Александре Ивановне, это два разных слова. Первое летит легко и свободно, а второе слегка спотыкается, задерживается и с усилиями выбирается наружу.
— Да я для своих деточек горы сверну! Все, что захотят, сделаю! Вот те крест! — Александра Ивановна истово осенила себя крестным знамением, оборотясь к монстру-холодильнику, сыто урчащему в углу, удовлетворенно набившему свою безразмерную утробу.
Аня хихикнула, но замаскировала бестактный смешок наигранным кашлем. Конечно, для свекрови холодильник действительно и бог, и царь. Но не до такой же степени, чтобы на него креститься! Присмотревшись, она поняла свое заблуждение: на верху гигантской «Бирюсы» стояла крошечная иконка, почти потерявшаяся между банками, пакетами, старым сломанным магнитофоном и застывшим на пятнадцати минутах седьмого будильником.
Сидели долго. Ели с чувством, с толком, с расстановкой, опрокидывая рюмочку-другую. Не для пьянства, упаси Боже. Исключительно для стимуляции желудочной секреции. Вели неспешный разговор. А куда спешить? День до вечера долгий. И выходной — он на то и выходной, чтобы отдохнуть как следует, набраться сил для новой рабочей недели. Наконец поели. Вера Петровна распрощалась, обдав напоследок потоками дифирамбов и умелицу Шуру, и умника-красавца Ленечку, и умницу-красавицу Анечку.
Женщины убрали со стола, вымыли посуду на веранде, в тазике. Конечно, на даче мыть посуду тяжелее, чем в городской квартире. Но ничего, справились. Водички побольше нагрели да щедро плеснули нового моющего средства. Заграничного, которое растворяет жир даже в холодной воде. А уж в горячей — без затруднения. Удобно. Это вам не то что раньше: серым хозяйственным мылом губку намыливать. Хорошо, что стали в продаже качественные товары появляться. Вот жизнь понемногу-то и налаживается.
— Лень, может, пойдем в лес? Прогуляемся. Или на речку, — позвала Аня, когда посуда была перемыта и выставлена на солнышко для просушки.
— Да ну, жарко. Лень двигаться. Давай полежим часок. Жара спадет, потом пойдем.
— Ладно, — легко согласилась Аня. — Полежим. Почитаем.
— Да что ж ты все в книжку смотришь? — вмешалась Александра Ивановна. — Зрение испортишь. Лучше телевизор посмотрите. Это ты от книжек своих такая бледненькая да худенькая. Идите-идите, деточки. Отдохните. А я пока на ужин что-нибудь вкусненькое приготовлю.
В мансарде на втором этаже было душно. Крыша раскалилась под солнцем, нагрела воздух, как в духовке. Аня растворила настежь створки оконца, задернула ситцевую занавеску, отгородила от пышущих жаром лучей раскладной диван и скользнула к мужу под бочок, под тонкую простыню. Леня лежал, лениво перещелкивал пультом программы.
— Какой ты у меня хороший, Ленечка. Добрый.
— Чего это я добрый? — польщенно улыбнулся он и притянул жену поближе к себе, привычно подсунув руку под ее шею.