Анук, mon amour...
Шрифт:
– Почему?
– Я рассказывала вам о своем возлюбленном…
– О том, который вернулся из Алжира?
– Нет, алжирец был раньше… О том, который не стал знаменитым писателем… Он совал нос во все книги, ни одной не пропускал, бегал за ними, как бегают за юбками. Бывали времена, когда он не слезал со стремянки сутки напролет.
Линн коллекционирует странных типов – приходится признать.
– У него была аллергия на дневной свет, очень редкая болезнь. Сложно любить человека, которого даже на улице не поцелуешь, разве что в дело вмешается солнечное затмение… – Линн
– Но вам ведь удавалось это – любить. Правда, Линн?
– Это – единственное, что мне удавалось. Как владелица магазина я совсем не преуспела. Если бы Эрве остался жив – он был бы лучшим хозяином, чем я.
– Эрве?
– Эрве Нанту, мой парень. Или Крот, как называли его знакомые. Все из-за этой его аллергии. Он и умер из-за нее. Так, во всяком случае, мне сказали врачи. С тех пор я не верю врачам. Я точно знаю – умер он совсем по другой причине.
Сейчас. Сейчас Линн расскажет мне об этой причине. Наверняка она как-то связана с «Искусством умирания», которое так мне и не досталась, – будь все по-другому, вступление не выглядело бы таким многообещающим.
– Он умер из-за книг, – Линн понижает голос. – Книги погубили его.
– Вот как?
– Объяснять это в полиции было бесполезно, никто не стал бы меня слушать. Нужно знать Эрве… И его одержимость писательством. И его ревность к тем счастливцам, кто был в состоянии сочинить несколько запоминающихся фраз.
Линн пристально смотрит на меня, и зачем только я сказал, что я – начинающий писатель? Впрочем, не стоит волноваться: я ведь не начинающий писатель, и никакого отношения к мукам со строптивыми причастными оборотами я не имею, мне никогда не сочинить фразу «Линн, русалка и немножко бонна». Начинающий писатель – Кристобаль, такой же ревнивый неумеха, как и покойный Эрве, я лишь плаваю в соляном растворе по имени «Кристобаль», в дешевом испанском вине по имени «Кристобаль» – изредка выныривая и отфыркиваясь.
Линн явно хочет о чем-то предупредить Кристобаля, жаль, что он никогда ее не услышит.
– Эрве появился здесь, когда ночь закончилась,
Сказанное Линн обнадеживает: ночи заканчиваются, и здесь нужно просто набраться терпения.
– Точной даты я не помню, кажется, это был конец марта. Мокасины на босу ногу, куртка из болоньи и матерчатая сумка, вот и все, с чем Эрве пришел сюда. Он был похож на бродягу, он так бился в двери, что чуть их не высадил. Я подумала – за ним гонится полиция.
– За ним гналась полиция?
– Хуже. За ним гнался день. Говорю вам, дневной свет был ему противопоказан. Так он мне и объяснил.
– И вы ему поверили?
– А почему я должна была не верить ему? Эрве сказал, что неподалеку, в двух кварталах, живет его старинный друг и что он просто не успел добраться до него. Эрве приехал из Лиона, автостопом, на грузовике…
Не на том ли грузовике с лионскими номерами, который стал причиной гибели вонючки-Бадди? Смерть настигла Бадди позавчера, день настиг Эрве Нанту лет тридцать назад, ничего общего между Бадди и Эрве Нанту нет, кроме грузовика из Лиона.
И меня.
Мысль вовсе не кажется мне такой уж невозможной,
– Он не врал, Кристобаль. Я познакомилась сего другом на следующий день. С тем, до кого он так и не успел добраться. Это он назвал Эрве Кротом. Друг работал в страховой компании и ко всем писательским потугам Эрве относился скептически…
– Он так и остался здесь? Не друг Эрве – сам Эрве…
– Да. Вы проницательны, мой милый испанец. Гораздо более проницательны, чем был когда-то он. Он остался. Здесь было столько книг – и он остался. Он был забавный, хотя мне и приходилось постоянно держать жалюзи закрытыми. Пришлось даже заказывать для них таблички – «Ouvert» 47 . Правда, на них мало кто обращал внимание…
– Ваши доходы резко сократились?
Линн улыбается. Линн снова улыбается. Не только слова существуют отдельно от нее – улыбка тоже. Она висит в воздухе, подобно дирижаблю Нобиле, такая же нелепая, такая же бесформенная, такая же обреченная на скорую гибель.
47
«Открыто» (фр.).
– Ну кто же извлекает доход из продажи книг? Книгами торгуют из любопытства, из удовольствия, из страсти к флирту, из желания запихнуть свои комплексы в чужую жизнь или найти им подтверждение в чужой жизни…
– Это ваш Эрве так говорил?
– Эрве говорил мне лишь: «Задерни плотнее шторы, дорогая»… Он все здесь переставил по-своему. Переставил все книги – по одной ему понятной системе. И, знаете, это прибавило нам посетителей. Не сразу, но прибавило…
– И что это была за система?..
Система Эрве не очень-то волнует меня, разбираться в ней – занятие едва ли более благодарное, чем на ощупь ползти в тесных подземных коридорах, вырытых кротом. Без бечевки в кармане, с отсыревшими спичками, но с чем-нибудь жизнеутверждающим в CD-плейере, группой «Coldplay», к примеру: дневного света ей не нужно, она сама себе – дневной свет. Все самое интересное всегда случается на песне «Yellow», так что у меня еще есть шанс наткнуться на «Искусство умирания» в кротовьих тоннелях, важно не спутать его с чем-нибудь другим.
– …И что это была за система, Линн?
– Не знаю. Чтобы понять ее, нужно было самой на время стать Эрве. У меня не получилось. Я никогда не была одержима книгами. Я никогда не считала, что книги могут заменить весь мир.
– А он считал?
– Он – да. У него не оставалось другого выбора. Путешествия были для Эрве недоступны, путешествие требует поступательной смены дня и ночи, его невозможно прервать только потому, что наступил день. Нельзя бросить недопитой чашку кофе на заправке, нельзя бросить недопитой женщину, даже проститутку… Для Эрве существовала только ночь…