Антропология дурака

Шевцов Александр Александрович

Впрочем, у Запада тоже немалая история борьбы с дураком. Стоит вспомнить хотя бы «Корабль дураков» Брандта или «Похвалу глупости» Эразма Роттердамского. Да и те же английские лимерики – чудесный пример высмеивания глупости. Уж не говорю про личный опыт общения с идиотами в каждой стране, где русскому человеку довелось пожить. Их там тоже хватает!

Но нам кажется, что в России эта беда страшней. История города Глупова, словно проклятие, висит над Русью со времени ее зарождения и не уходит в прошлое… Это состояние болезни от множественных столкновений с дураками

испытывал каждый русский человек, включая и тех, кто сам умеет побыть дураком. Если за один день ты зарубился больше, чем с десятком воинствующих дураков, то наступает болезненное состояние, которое вполне уверенно можно назвать Пресыщением глупостью.

Состояние это подобно стрессу, оно разрушительно для сознания человека, его разума и даже для душевного здоровья. Повоевав с дураками, впадаешь в такое истощение, что срываешься на любое проявление не только глупости, а просто несообразительности. При этом если сделать сейчас усилие, то можно вспомнить, что в этом состоянии мир теряет краски и глубину. Он становится серым, даже черно-белым, и хочется, чтобы люди просто поддерживали связное общение, где вопрос порождает ответ, а ответ выслушивается, поскольку вопрос задается с целью его получить…

И если вам знакомо это состояние, то вы примите простое предложение: отбросить все политические и идеологические объяснения того, почему мы живем в стране дураков, отбросить даже теорию заговора или сговора против России и принять еще более дурацкую идею: Россия не страна, это Заповедник дураков, где созданы условия для выживания дурака обыкновенного, и всех видов дураков, дурней и дурок, включая самые редкие, давно записанные в Красную книгу исчезающих видов.

Очевидно, что это подход мистический, подымающий нас на уровень философский, и даже выше – в смысле той высокой мистики, которая порождает исходную философию. Нечто вроде Гераклитова:

«Эту-вот Речь (logos) сущую вечно люди не понимают и прежде, чем выслушать [ее], и выслушав однажды. Ибо, хотя все [люди] сталкиваются напрямую с этой-вот Речью (logos), они подобны незнающим [ее], даром, что узнают на опыте [точно] такие слова и вещи, какие описываю я, разделяя [их] согласно природе и высказывая [их] так, как они есть».

Это в переводе Маковельского. Тут все по-бытовому: люди вечно, то есть постоянно, не понимают, что хочет сказать им мудрый Гераклит. А вот в переводе Нилендера вечным становится не понимание, а сам Логос. И сразу вызывает сомнение его приравнивание к слову или речи, потому что речь невозможна без человека, а вот вечный Логос, как вечный Разум Вселенной, возможен:

«Но хотя Логос (Слово) сей существует, вечный, – непонятливы бывают люди: и прежде чем заслышат – и заслышав впервые. Ибо (одни) – хотя все бывает согласно Логосу сему – неопытным подобны, пытаясь и в эпосе, и в трудах понять то, что я излагаю: все различая по природе и истолковывая, как появляется. А от других людей ускользает и то, что, бодрствуя, делают – как и то, что в дремоте».

Мы читаем не Гераклита, мы читаем переводчиков. Это не худо. Худо, что мы еще и спорим о понимании

переводов. Ну, не дураки ли?

И разве Гераклит не о дураках? А если о дураках, то не о разуме ли? То есть о логосе?

Что делает человека дураком?

Да ничто! Он рождается дураком, и это даже не зазорно – зазорно, подрастая, не стать человеком разумным, гомо сапиенс. Значит, дурак – это естественно, и это сама среда, в которой зарождается и существует разум. Но что такое разум?

Уж если взялись за Гераклита, то, делая допущение, что Логос – это имя Разума, неожиданно узнаем, что мысль неотличима от огня и молнии, а логос – от огня и воздуха!

«Втянув [в себя] через дыхание этот божественный Логос, мы, по Гераклиту, становимся разумными», – читаем мы у Секста Эмпирика…

Так огненная природа воздуха или слова? Писатель пишет слова, много слов, целый роман, в котором герой обнаруживает себя сказочным дураком, которому без чудесной щуки не быть счастливым в этой стране. И это удивительное состояние – писать дурака, которое захватывает, потому что, вживаясь в образ сказочного дурака, ты неожиданно для себя обнаруживаешь, что это очень простой и естественный образ. А вокруг бесконечное число оттенков дурацкого!

Их так много, что непонятно, почему это не бросалось в глаза ранее. Предполагаю, только потому, что не было начальной точки отсчета, чего-то, вроде нулевой отметки полного дурака, относительно которой распределяются дураки по шкале разумности.

Писатель пишет и проживает эти состояния, и это удивительный опыт, которым необходимо делиться. И это тем более для нас ценно, что сам писатель – тоже дурак со вполне приличным стажем, как мне кажется. Иными словами, у него достаточно большой опыт всяческих дурацких состояний, которые вполне стоят того, чтобы их осмыслить.

Но для этого просто необходима дружественная, понимающая, но очень концентрированная дурацкая среда, в которой собрались те, кто тебя понимает!

Сказочный дурак

Сказать про кого-то: «Сказочный дурак!» – это событие!

В современном мире совсем не просто встретить человека с такими качествами, не задумывались? Мир изменился, мир стал маленьким, это, перефразируя канадского мыслителя Маршалла Маклюэна, – глобальная деревня. Но о каком мире речь?

Мир-природа, мир-планета – сжался, а мир-общество стал из общества общением или, вернее, пространством общения. Что было общим, что было возможностью единения, стало предметом общения и сообщительности, как любит говорить русский мыслитель Владимир Малявин.

Сказки знали сказочных дураков. Современность утратила такое явление природы. Почему природы? Ну, во-первых, потому что человек – это все же часть природы, а человечество – одна из природных сред, в которых мы обитаем. Во-вторых же, дурак сказки познается относительно совсем нового, юного мира, только вылупляющегося из природы. Поэтому действие волшебной сказки развивается в Иных мирах, в тридевятых царствах, в тридесятых государствах.

Конец ознакомительного фрагмента.