Антитело
Шрифт:
Неожиданно тишину поселка разорвал громкий крик, и в стекло двери, как раз в то, на которое повалилась знахарка, что-то ударилось. Анна открыла глаза, и увидела перепачканные кровью губы и выпученные глаза. Она отшатнулась. Человек снаружи кричал, при каждом выкрике выплевывая на стекло мелкие красные брызги:
— Стойте! Стойте!
— Не останавливайся! — закричала Лиза.
Борис быстро перегнулся через спинку кресла и, ухватив за чехол свое ружье, бухнул его себе на колени.
— Пристрелить бы его, чтоб не мучался, — проворчал он, проворно высвобождая оружие.
«Нива» прыгнула вперед, едва не слетев в кювет.
— Оставь ружье! — крикнул Анатолий. — Ранишь кого-нибудь!
— Не учи! — огрызнулся Борис.
Человек позади отстал, но продолжал упрямо бежать за машиной, покачиваясь и размахивая руками.
— Господи, да что с ним! — пролепетала Лиза.
— Ходу! — неожиданно заорал Борис.
Анатолий инстинктивно надавил на газ, и машина вновь прыгнула вперед. Лиза стукнулась о стойку двери и прижала руки к голове.
Из бокового проезда, прямо им наперерез, неслась на всех парах старая «копейка». Грязь и дым тянулись за ней, словно шлейф безумной кометы. Налетая на ямы, она подскакивала над дорогой и вновь грузно опускалась на колеса, поднимая густые облака пыли.
Казалось, столкновения не избежать: «Нива» двигалась слишком медленно, в то время, как «копейка» словно летела на крыльях. Тормозить было уже поздно, и поэтому Анатолий бросил машину вперед, до предела раскручивая ревущий двигатель. Они разошлись на несколько сантиметров. Сзади раздался высокий визг и скрежет тормозов, а потом глухой удар. На полной скорости «копейка» слетела передними колесами в кювет, а задние задрались и, быстро вращаясь, повисли над дорогой. Загудел клаксон.
— Ни-хе-ра себе, — выговорил Борис.
Анатолий придавил педаль тормоза.
— Нет! — закричала Лиза.
Борис положил ему руку на плечо.
— Толь, не надо. Давай вперед.
Он оглянулся. «Копейка» лежала в кювете, а над ее капотом поднимался пар. Никто не открыл дверей и не пытался выбраться. Тоскливо завывал гудок
— Далеко еще? — спросил Анатолий.
— А? Нет. Почти приехали.
Дорога впереди поворачивала вправо, огибая поселок, а впереди темнел лес. Машина съехала с дороги на широкую обочину и остановилась. Отсюда, тонкой серой змейкой, уходила к ферме тропинка. Двигатель умолк, и, в полной тишине, стало слышно отдаленный слабеющий сигнал клаксона.
Борис распахнул дверь.
— Давайте — в темпе!
Они вылезли из машины и принялись разгружать багажник, пристраивая на плечах рюкзаки и надевая сетки. Последней выбралась знахарка, и встала, скрючившись и привалившись к заднему крылу. Из-за низких облаков робко выглянул краешек солнца. Несколько лучей, золотыми лезвиями во влажном воздухе, упали на траву, и та вспыхнула яркими каплями росы.
— Смотрите, — вдруг сказала Лиза.
Все обернулись.
На краю дороги в нескольких метрах от них стоял человек. Выцветшая байковая рубашка болталась на нем, лениво играя со слабым ветром. Спортивные штаны и высокие резиновые сапоги были сплошь покрыты коричневой засохшей грязью. На сером лице застыло равнодушное выражение, в контраст невозмутимому виду его черные волосы стояли дыбом. Он стоял не шевелясь, не делая никаких попыток подойти — просто смотрел. Борис поднял ружье, но человек не пошевелился, будто не понял его жеста.
— Оставь его, — тихо сказал Анатолий. — От греха.
Борис опустил ствол.
— Идемте.
— Надеюсь,
— Идемте, — повторил Анатолий и повернулся к лесу.
Остальные последовали его примеру, спинами ощущая неподвижный и давящий взгляд пугала на дороге. Борис взял Анну под локоть.
— Ну давай, тетя — пойдем.
В темной гостиной спящего дома хрипел и размахивал руками Сергей. Монотонность его движений наводила на мысль, будто действует поврежденный робот. Было в этих молчаливых попытках что-то особенно жуткое, медленное и неотвратимое. Глеб и Настя спали. Никому из них не пришло в голову, что Сергей — дядя Сережа, может превратиться в смертоносную сомнамбулу. Заторможенное, измученное, бездумное существо копошилось на диване, вновь и вновь пытаясь подняться, словно упавшее на спину насекомое. Терпя неудачу, но пытаясь снова и снова.
Сергей захрипел и сел на диване. Его тело сотрясала крупная дрожь, красный шарф сбился на бок и напоминал удавку на окровавленной шее, кофта расстегнулась, во все стороны торчали всклокоченные волосы. Он сидел, а часы на телевизоре невозмутимо отсчитывали секунду за секундой.
Так прошло еще пять минут.
Наконец он с видимым усилием встал, покачнулся и медленно побрел к комнате дочери. Неподвижные, словно чужие, руки беспомощно висели вдоль тела; голову он запрокинул назад, глядя перед собой пустыми глазами. Сергей словно находился в глубоком обмороке, но, не смотря на это, шел, движимый упрямой непостижимой силой.
Глебу снился кошмар. В своем сне он сидел в темной комнате, куда не проникала даже слабая искра света, и слушал, как тикают часы. С каждым тактом звук становился все громче, словно что-то ударяло молотком в деревянную стену, и оно подходило ближе и ближе. А в промежутках между ударами было слышно, как шумит воздух, рассекаемый огромным невидимым маятником.
Сергей добрался до двери в комнату Аленки и слепо зашарил ладонью, пытаясь ухватить ручку. Дважды он промахивался, но с третьего раза пальцы все же уцепились за металлический набалдашник и повернули его.
Девочка лежала на кровати в той же позе, в которой ее оставила Настя. Она казалась мертвой — ни одна жилка не дрожала на застывшем лице, не было слышно даже дыхания. Но, не смотря на это, комнату наполняла едва ощутимая, невидимая и молчаливая жизнь. Будто что-то незримо присутствовало возле кровати ребенка и смотрело на Сергея, бездумного бродячего мертвеца, яркими и злыми глазами.
Он подошел к кровати; стукнувшись коленями о деревянный бортик, остановился и стал смотреть на дочь. Он смотрел долго, а потом вытянул вперед руки и обхватил тонкую, беззащитную шею ребенка.
Серые стволы, словно корявые колонны зловещего храма, упирались в тяжелую крышу неба. Где-то там, наверху, шумел и завывал ветер, раскачивая угрюмые кроны, но звук его, спускаясь к земле, утихал, замирал и превращался в тихий шепот. Шепот. Голоса. Они исходили отовсюду: от каждого кустика, каждой травинки — они изливались неудержимым ручьем и текли, обволакивая Анну неумолкаемой какофонией. Она покачнулась и крепче вцепилась в палку. С каждым новым шагом, земля словно уходила из-под ног. Все труднее становилось контролировать собственное тело и удерживаться в сознании.