Антимавзолей
Шрифт:
Оказалось, что его личный водитель стоит за машиной, положив на ее крышу вытянутые руки, в которых зажат табельный "Макаров", и держит на мушке лес, причем с таким видом, словно готовится дать решительный отпор целой банде.
– На белок охотишься? – ворчливо поинтересовался Потапчук и поставил торчком воротник плаща, чтобы дождик не капал за шиворот. – Убери свой пугач и садись за руль. Мертвые не кусаются.
Он немедленно пожалел о своей резкости, увидев смущение на лице водителя, но извиняться не стал. Оба вернулись в машину, и спустя пять минут "Мерседес"
Здесь водитель резко дал по тормозам, но Потапчук этого даже не заметил: не веря глазам, он изумленно озирался по сторонам. Он, конечно, догадывался, что здесь произошло что-то, мягко говоря, нехорошее, но такого все же не ожидал.
На вершине пологого пригорка громоздилась огромная куча тлеющих, дымящихся головешек; то и дело выбивались оранжевые языки угасающего, потерявшего силу пламени. В воздухе висел тяжелый запах гари; серый дым рваными клочьями стелился по земле. Усеянный мертвыми телами двор представлял собой поле недавнего сражения: повсюду трупы в камуфляже и спортивной одежде, разбросано оружие. Федор Филиппович заметил ППШ, выглядевший так, словно неделю назад сошел с заводского конвейера. Потапчук удивился, но вспомнил про бункер, и все встало на свои места.
Судя по всему, ночью здесь бушевал настоящий бой – без пощады, до последнего патрона и последней капли крови. Отличить нападавших от защитников бункера было несложно: все они оказались кавказцами ("При чем тут кавказцы?" – снова подумал Федор Филиппович) и все без исключения имели оружие с глушителями. Генерал озадаченно огляделся. Он стоял с непокрытой головой под моросящим дождиком. Водитель был рядом, и в руке у него опять возник пистолет. Дождевые капли поблескивали на вороненом железе ствола. Потапчук потянулся было за своим оружием, но передумал: живых тут, кажется, не осталось, а если бы кто-то и захотел поиграть в войну, то толку от генеральского "Макарова" с именной гравировкой на рукоятке в такой игре было бы не больше, чем от детского водяного пистолета.
Федор Филиппович медленно двинулся вперед. Вокруг стояла неживая, ватная тишина, нарушаемая лишь шарканьем подошв по мокрой траве, тихим шорохом дождя да потрескиваньем догорающего пожарища. В стороне, у забора, стояли машины – два изрешеченных пулями японских джипа, тяжело осевшие к земле на простреленных колесах, и закопченный остов сгоревшего дотла "Хаммера". Похоже, там их поставили накануне, никто из обитателей бункера даже не пытался отсюда уехать. На лесной дороге стояли машины с убитыми водителями-кавказцами. Значит, и нападавшие остались здесь – все, до последнего человека. Или не все? Водители ведь не сами застрелились, кто-то им помог...
Повернув голову, Потапчук увидел знакомый автомобиль. Машина была цела и невредима, и у него немного отлегло от сердца. Правда, ситуация от этого яснее не стала. Получалась какая-то чепуха: приехавшие на двух машинах кавказцы, вооруженные автоматами с глушителями, ночью напали на дачу Гургенидзе – напали внезапно,
Федор Филиппович остановился над трупом смуглого бородача в зеленом летнем камуфляже. Кавказец лежал ничком, головой к бункеру, накрыв своим телом снайперскую винтовку с глушителем. Спина его была наискосок прошита автоматной очередью; прикрывавшая волосы зеленая повязка тоже была прострелена, и пулевое отверстие с расплывшимся вокруг него пятном крови напоминало вытканный на зеленой ткани бурый цветок с круглой черной сердцевиной.
– Контрольный выстрел, – неожиданно прозвучал знакомый голос. – Занятно, правда?
Вздрогнув, Федор Филиппович поднял голову и успел схватить за руку водителя, который – от неожиданности, наверное, – уже собрался стрелять, хотя тягаться в скорости и точности стрельбы с Глебом Сиверовым ему было попросту невозможно...
– Тихо, тихо, – сказал Потапчук, – свои... Что ж ты нервный-то такой? Иди, дружок, посиди в машине, мы тут без тебя разберемся.
Слепой стоял в сторонке, держа под мышкой то, что Потапчук поначалу принял за древний, давно уже снятый с производства АК-47. Но, подойдя ближе, Федор Филиппович увидел, что это не АК-47 и вообще не "Калашников", а что-то очень на него похожее, хотя и более древнее.
– Это что у тебя? – спросил он совсем не то, что собирался спросить.
– Несмываемое пятно позора на репутации советских конструкторов стрелкового оружия, – отрапортовал Сиверов. – "Штурмгевер-44", немецкая штурмовая винтовка образца сорок четвертого года. Она вам ничего не напоминает? Взял для коллекции, уж очень редкая вещь, у нас ее днем с огнем не сыщешь... Кстати, если интересуетесь, здесь навалом раритетов, и все в превосходном состоянии. Не хотите повесить над кроватью парочку парабеллумов и наган?
– Тьфу! Как маленький, честное слово! Скажи лучше, что все это означает? Надеюсь, это не ты устроил здесь филиал Куликовской битвы?
– О поле, поле! Кто тебя усеял мертвыми костями? – задумчиво продекламировал Глеб. Вид у него был усталый и осунувшийся, на подбородке темнела проступившая за ночь щетина.
– Вот я и спрашиваю: кто?
Глеб невесело рассмеялся.
– Вы обо мне слишком хорошего мнения, Федор Филиппович, – сказал он. – Или слишком плохого. Разве такое по плечу одному человеку?
– Да кто тебя знает, – устало отмахнулся Потапчук. – С тебя станется... Слушай, пойдем под крышу, капает ведь!
– В бункер ходить не надо, – посоветовал Глеб. – Уж лучше под дождем... Или пойдемте в мою машину.
– А что в бункере?
Слепой поморщился.
– Головешки, – сказал он. – Расстреляли, забросали гранатами, облили бензином, заложили взрывчатку – словом, сделали все, что могли. Они бы и стены, наверное, снесли, да ядерной боеголовки под рукой не оказалось, а обычная взрывчатка этому бункеру вроде легкой щекотки...