Антимавзолей
Шрифт:
– Нет времени лучше настоящего, – огромным усилием воли заставив голос звучать дружелюбно, сказал Чистобаев. Воронцов вздрогнул и удивленно заморгал глазами, но полковник не замечал нюансов. – Кроме того, у меня приказ, – твердо закончил он.
– Но... Понимаете ли... Генерал Потапчук – вы его, может быть, знаете, – совершенно определенно запретил мне покидать дом. Категорически!
– Я знаю генерал-майора Потапчука, – поражаясь своему терпению, ровным голосом произнес Чистобаев. – Это прекрасный работник и глубоко уважаемый мною человек. Отдавая вам это распоряжение – вернее, давая добрый совет, вы ведь, в отличие от нас,
Он замолчал, глядя на Воронцова с доброжелательной и вместе с тем нетерпеливой миной, как на капризного малыша, который уже успел основательно утомить взрослых своими выходками, но которого тем не менее надо уложить в постель уговорами и лаской, без скандала. Воронцов стоял и хлопал глазами, из-за очков они казались неправдоподобно большими и круглыми. Этот слизняк был из породы беспрекословных исполнителей – тех, на кого достаточно лишь слегка повысить голос, чтобы они со всех ног бросились выполнять любую команду. Полковник Чистобаев видел его насквозь и был уверен, что дальнейшего сопротивления не последует. Тем сильнее он удивился, когда Воронцов, громко, сглотнув, робко произнес:
– Прошу прощения, я ничего не понимаю во всех этих генерал-майорах и генерал-полковниках – кто из них старше, кто главнее... Я знаю только, что меня сюда привез Потапчук, он же обещал меня отсюда забрать, и он же категорически запретил покидать дом с кем-либо, кроме него самого. Он так и сказал: ни с кем, ни под каким предлогом, невзирая на любые ссылки и обстоятельства. Поэтому... извините.
Чистобаев опешил.
– Что значит "извините"? Вы что, отказываетесь ехать?
Воронцов кивнул. Он явно был не в своей тарелке, и кивок получился странный – не поймешь, кивнул человек на самом деле или просто нечаянно уронил голову, а потом спохватился, что сделал что-то не то.
– Вы что, белены объелись? – выходя из себя, негромко, но очень напористо спросил Чистобаев. – Вы понимаете, что говорите? Вы осознаете или нет? Это приказ!
– Вы сами говорили, что я штатский и вашим приказам подчиняться не обязан, – пролепетал этот чертов умник.
– Что вы там бормочете?! Не обязаны? Кто же спорит? Но я обязан, и охрана тоже. Есть приказ – снять с данного объекта охрану, и через двадцать минут здесь не останется ни одного охранника. Ни одного! Хотите рискнуть и попробовать дожить до рассвета в одиночестве? Черт подери! Я не ваш родственник, и мне безразлично, когда и как вы умрете. То есть было бы безразлично, не будь вы таким ценным свидетелем. Я имею в отношении вас четкий и недвусмысленный приказ. И можете не сомневаться, как военный человек, я его выполню – с вашего согласия или без... Ну что, я вас убедил? Пойдете в машину сами или вас придется нести?
– Одну минутку, – пролепетал Воронцов, – я сейчас, секундочку...
Нелепо перекосившись
– Ты что... ты куда... ты что творишь?! – с яростью просипел он, вновь обретая потерянный было дар речи. – Ты кому звонишь, сволочь?!
– Оскорблять не имеете права! – плаксиво выкрикнул Воронцов, оставив в покое телефон. – Генерал Потапчук велел немедленно информировать его о любых попытках вывезти меня с дачи. Именно это я и собираюсь...
Полковник Чистобаев сделал стремительный шаг вперед и наотмашь ударил по руке, сжимавшей телефон. Оттого, что ударить ему хотелось вовсе не по руке, а по физиономии, и притом не ладонью, а крепко сжатым кулаком, удар получился намного сильнее, чем требовалось. Телефон отлетел в сторону, с треском влепился в стену и развалился на куски. Полковник сильно толкнул Воронцова в грудь, тот споткнулся о стоявшее позади кресло, потерял равновесие и, перелетев через подлокотник, замер в нелепой позе, задрав выше головы ноги в стоптанных туфлях.
– Так не поедешь? – процедил Чистобаев.
– Что вы себе позволя...
Воронцов осекся и замолчал, увидев в руке у полковника пистолет.
– Черт с тобой, – сказал Чистобаев, тремя точными, уверенными движениями навинчивая на ствол глушитель. – Не велено тебе отсюда уезжать – оставайся на здоровье.
Плавным движением направив пистолет в лицо Воронцову, он большим пальцем сдвинул предохранитель и взвел курок. Воронцов позеленел от ужаса.
– Помогите... – едва слышно пискнул он.
Лежавший на спусковом крючке палец напрягся. Послышался приглушенный звук, похожий на хлопок в ладоши. Воронцов издал пронзительный предсмертный крик и зажмурился, закрыв руками лицо. Что-то со стуком упало на пол; зазвенела, откатившись в сторону, стреляная гильза, и в наступившей тишине неожиданно прозвучал спокойный голос:
– Все в порядке, можно открыть глаза. Эй! Вставайте, граф, вас зовут из подземелья!
Воронцов осторожно открыл сначала левый глаз, потом правый, затем принялся недоверчиво ощупывать себя, не понимая, каким чудом остался цел и невредим.
– Дрянь дело, полковник, – сказал Глеб Сиверов Чистобаеву, который стоял посреди комнаты, крепко сжимая левой рукой простреленное запястье правой. Его пистолет лежал на полу. Кровь сочилась сквозь пальцы, неслышно капая на заграничные брюки, но Чистобаев этого не замечал. Его лицо посерело от боли, на лбу блестели бисеринки пота. – Ну что, полковник, поговорим? – продолжал Слепой, присаживаясь на край стола. – Не хочешь? Странно. Минуту назад ты здесь целую речь толкнул – о приказе, о воинском долге... Не говорил – пел! Я прямо заслушался. А теперь не хочешь... В чем дело – слушатель неподходящий?
– Ты... откуда взялся? – с трудом выдавил из себя Чистобаев.
– Вот так вопрос! – с веселым удивлением воскликнул Слепой. – Это все, что тебя интересует? Откуда-откуда... Из-за занавески! Вот отсюда...
Он подошел к окну, отдернул занавеску и сделал какой-то знак, предназначенный кому-то, кто ждал во дворе, – охране, наверное. Воспользовавшись этим, Чистобаев метнулся вперед, к своему пистолету. Раздался еще один хлопок, и пистолет, как живой, отпрыгнул в сторону от его протянутой руки.