Антиквар

Юденич Марина

– С’est terrible… [11] Но что тут поделаешь?

– Я полагал, тебе он не посмеет отказать…

– Быть может. Но каков в этом случае буду я? Припомнить услугу, оказанную бескорыстно, и требовать чего-то… Не знаю, mon prince…

– Помилуй, Michel! Зачем же непременно припоминать? Просто обратись к нему, это так естественно. Un mot… [12] В конце концов, les devoirs d’un сhrеtien… [13]

11

Это

ужасно… (фр.).

12

Одно слово… (фр.).

13

…долг христианина (фр.).

– Vraiment? [14]

– Уверяю тебя. К тому же, мon cher, сегодня такой день… Многолетние труды Николая Петровича на ниве просвещения России знаменуют собой целую эпоху. Румянцевскую эпоху. Тебе – продолжать.

– Что ж, je me rends! [15] Ты речист, князь Борис. Будь по-твоему!

Молодая хрупкая дама с лицом бледным, будто восковым, легко, словно не шла, а парила в пространстве, пересекла гостиную, негромко обратилась к графу:

14

Действительно? (фр.).

15

…сдаюсь! (фр.).

– Mon cher, tu m’as promis… [16] – При этом она ласково улыбалась Борису. – Вы не рассердитесь, князь, если я украду кузена ненадолго?

– Возможно ли сердиться на вас, chиrе princesse? [17]

Разговор был прерван, и на некоторое время собеседники потеряли друг друга в толпе.

Они сошлись вновь, уже прощаясь, и обменялись короткими репликами, понятными только им.

При этом Борис Куракин на мгновение задержал руку графа Румянцева в своей руке.

16

Мой дорогой, ты обещал… (фр.).

17

дорогая княжна (фр.).

– C’est arrкtе? [18]

– Ma parole d’honneur! [19]

Москва, год 2002-й

Московский антикварный салон открывался, как водится, шумно.

Охочая до зрелищ столичная публика с утра стекалась к невыразительному зданию на Крымском валу.

Унылый дом, будто в насмешку над всеми изящными искусствами, был не чем иным, как Центральным домом художника.

Художники, похоже, с архитектурным конфузом сжились вполне.

18

Так решено? (фр.).

19

Даю слово! (фр.).

В Доме постоянно действовали какие-то экспозиции. В фойе бойко

торговали замысловатыми шляпками, нарядными куклами ручной работы, статуэтками из камня и прочими художественными поделками.

Снаружи бурлил рынок.

Продавалось все: от монументальных живописных полотен до лубочных московских пейзажей и причудливых украшений из дерева, кожи и металла.

Сегодня, однако, рынок был сметен нашествием автомобилей, способных украсить любой – даже самый взыскательный – автосалон.

Публика собиралась самая разношерстная.

Известные всему миру коллекционеры, маститые антиквары из обеих столиц, эксперты, ценители и знатоки старины бок о бок с несостоявшимися гениями – оборванными, полусумасшедшими художниками, безработными реставраторами, ловкими творцами новодела.

Суетились побитые молью, спившиеся потомки советской аристократии, присвоившей однажды чужие сокровища, для верности перебив владельцев. Пришло время расстаться с награбленным. Пытались, однако, не продешевить.

Вертели головами представители новых элит, наслышанные уже о непреходящей ценности всяческой старины. Впрочем, не слишком еще понимали, что к чему, и потому пыжились нещадно, напуская на себя деланное безразличие. Монотонно работали челюстями, перекатывали во рту бесконечную жвачку.

Впрочем, в этой породе встречались уже особи, вполне постигшие искусство жить красиво. Эти были почти безупречно элегантны, изучали витрины со знанием дела и – в сущности, едва ли не единственные – покупали.

Не обошлось, разумеется, без дам полусвета и журналистов.

Сотни ног шаркали по начищенному до блеска нарядному паркету, отражавшему, как зеркало, яркий свет торжественных люстр.

Огромный зал разделен был на множество крохотных площадок, и каждая стала на эти дни маленьким самостоятельным миром вещей и вещиц, сохранивших дыхание прошлого.

Оживали интерьеры скромных помещичьих усадеб и помпезных дворцов.

Из тяжелых золоченых багетов строго и печально смотрели на суетящихся потомков нарядные дамы в кисейных платьях, суровые генералы в мундирах с эполетами, кротко улыбались девушки в кокошниках, подозрительно хмурились старухи в чепцах.

Раззолоченные и скромно-пастельные, разукрашенные замысловатым цветочным узором и строгим античным орнаментом, глядели из витрин парадные сервизы и одинокие чашки с трещинками.

Кузнецов, Корнилов, Гарднер…

Хрупкий фарфор, переживший столетия.

Тускло поблескивало массивное столовое серебро.

И ослепляли – выгодно оттененные темным бархатом старинных футляров – драгоценные камни.

Кольца, броши, колье, диадемы.

Морозов, Сазиков, Губкин, Фаберже…

Каким чудом сохранились в бурлящей, неспокойной России?

Как пережили лихолетье?

Оставалось только дивиться.

И – дивились.

Люди, пришедшие просто посмотреть, пребывали, пожалуй, в большинстве.

Другое дело – антиквары.

Те, кто сподобился выставить свои сокровища на всеобщее обозрение, те, кто не рискнул, не захотел или не смог, – все едино.

Им было здесь раздолье.

Их праздник.

И потому, едва отзвучали торжественные речи и, знаменуя открытие салона, фальшиво сыграл что-то бравурное крохотный оркестр, хозяева устремились в свои временные пристанища, где немедленно извлечено было припасенное загодя шампанское, откупорены дорогие коньяки, ликеры и прочие подобающие случаю напитки. Распечатаны коробки шоколадных конфет.