Антикиллер-2
Шрифт:
Старшина Тимшин прослужил в тюремном ведомстве восемнадцать календарных лет. Дежурства чередовались с отдыхом в соотношении сутки – двое, таким образом он в общей сложности провел за решетками и массивными замками ровно шестерик, как муровый уголовник. Должность у него была невеликая – помощник дежурного, и справлял он ее отстранение от сути тех действий, которые предпринимал. Проводил обыски поступивших и отправляемых на тюрьму, выводил из камер на допросы, санобработку, заполнял журнал наполнения, руководил раздачей пищи. При этом он не вникал, кто и за что сидит,
Крестьянин по натуре, он был далек от специфики милицейской службы и больше интересовался натуральным хозяйством, которое у него было довольно крепким. Тимшин жил в пригороде, где царил сельский уклад, и сменная работа его вполне устраивала, потому что, приспособившись немного подсыпать в дежурство, он имел двое свободных суток для работы в огороде и ухода за скотиной. Поскольку обитатели ИВС находятся в стрессовом состоянии и не отличаются аппетитом, он приносил с дежурства ведерко объедков, которые явно шли на пользу двум лоснящимся кабанчикам.
Время шло к пенсии, оставалось дотянуть полгода, и, когда в ста метрах от ИВС его остановили два молодца специфической бандитской внешности, он изрядно струхнул. Тимшин не был героем, и внешность у него была не героическая: мелковатая фигура, морщинистая кожа на рано постаревшем лице, обращенный в себя взгляд.
– Слушай сюда, – безапелляционно начал коренастый широкоплечий парень с короткой стрижкой и высоко подбритыми висками. – Сейчас я тебе дам сто баксов и записку. Передашь Мише Печенкову. Потом вынесешь ответ – получишь еще столько. Обманешь – я тебя застрелю прямо здесь.
За восемнадцать лет службы Тимшин хорошо узнал, что значит передавать записки. Еще хуже, чем носить чай или анашу. Сам он никогда с криминалом не связывался, потому что у него были другие интересы и другие источники дохода, к тому же все, кто занимался этим делом, плохо кончали: в лучшем случае увольнением, в худшем – сроком, а в самом худшем – непонятной скоропостижной смертью. Баксов он отродясь в руках не держал и испытывал к ним некоторую опаску еще с тех времен, когда за валюту вполне можно было загреметь на шесть-восемь лет. Всеобщая долларизация его поселок не затронула: здесь во взаиморасчетах по-прежнему применялись прицепы комбикорма, свиные ляжки и сладкий грушевый самогон.
Поэтому предложение его никоим образом не заинтересовало. Обычно те, кто пытается проложить «дорогу», знают, к кому с этим обращаться. Но коренастый бандит обратился к нему, его сверлил оловянными глазами-буравчиками, именно его заставлял сделать то, чего он не делал всю жизнь, и его собирался застрелить в случае отказа. Делал он все это не в глухом лесу, не темной ночью – напротив, на многолюдной улице, рядом с городским отделом милиции, и форма Тимшина его нимало не смущала. Дружок бандита – высокий, с вытянутой и сплющенной по бокам головой – стоял чуть сбоку и зловеще улыбался.
Старшине предстояло сделать выбор. Или выхватить пистолет, уложить нападающих мордами на асфальт, как любят проделывать лихие оперативники,
Или взять записку и сделать вид, что собирается ее передать.
Или геройски погибнуть на боевом посту.
Тимшин выбрал второй вариант, как наименее безобидный.
– Выйдешь с ответом к обеду прямо сюда, – приказал крепыш и засунул старшине в карман две бумажки.
Словно во сне Тимшин добрел до работы, невнимательно выслушал инструктаж и принялся заполнять журнал перемещения задержанных. Сегодня в тюрьму отправляли двенадцать человек, выпускали троих, оставались сидеть двадцать два.
О случившемся следовало доложить начальству, но Тимшин чувствовал, что ничего путного из этого не выйдет – сам же окажется виноватым. Зачем брал малевку? Да еще и деньги получил! Вначале согласился, потом испугался и передумал? Вряд ли начальство поспешит его защищать, скорее начнет о себе заботиться, как обычно...
Конечно, самое простое передать послание по назначению. Пишут там всегда одинаковое: «не колись, мы тебя отмажем», или «бери все на себя, дадут условно», или еще какую-нибудь ерунду. А в ответ тоже гонят одно и то же: «спрячь вещи», «скажи Галке, что я был у нее», «Крыса, сука, всех сдает»...
Передать письмо, забрать ответ – ничего сложного здесь нет. Но только на этом они не успокоятся. Потребуют что-нибудь еще, потом еще... Коготок увяз – всей птичке пропасть!
Проведя заскорузлым пальцем со стершимся от сельскохозяйственного труда плоским ногтем по графам журнала, старшина отыскал так стремительно ворвавшуюся в его жизнь фамилию. Печенков находился в восьмой камере. Вместе с ним содержался Колеров...
Увидев, кто находится в соседях у адресата малевки, Тимшин донял, что передать ее не удастся. Хотя он и не вникал в тонкости милицейской работы, но знал, что Колеров попадает сюда не так, как все. Его привозит подполковник Коренев, и он же освобождает через трое суток. Значит, Колеров не обычный арестант, а человек Коренева. Если отдать Печенкову записку, Коренев узнает об этом очень быстро, и тогда его, Тимшина, постигнет печальная судьба многочисленных предшественников.
Старшина перевел дух. Это для него даже лучше. Те узнают, в чем дело, и сразу отвяжутся.
Придумав какой-то предлог, он отпросился у дежурного на полчаса и в назначенное время подошел к условленному месту. Там стоял один узкоголовый.
– Принес ответ? – хищно ощерился он, обнажая мелкие острые зубы.
– Не выйдет у вас ничего, братцы, – печально вздохнул Тимшин. – С ним «утка» сидит. Все, что в этой камере делается, опер тут же знает.
Острые мелкие зубы хищно заблестели. Казалось, что их в два раза больше, чем у нормального человека.
– Что за «утка»? Как фамилия?