Антихрист

Станев Эмилиян

В тот вечер я особенно яростно ненавидел его. Слова его напомнили мне о жизни у еретиков, когда в моих глазах лукаво плясал дьявол и не задумывался я над тем, что есть благо, а что скверна. И глядя, как рвет он руками бараний жир, как перемалывают мясо широкие его челюсти, я видел в нем былой свой образ и спрашивал себя, не такой же ли и я ныне. Но что знал этот варвар о горестных моих днях и ночах, о монашеских боговидениях моих и святых заблуждениях? Были они в моей жизни высшими мгновениями,

озаренными светом божественной лжи, и воспоминание о них дороже мне, чем все иные! Как смел он говорить об Евтимии? Он поучал меня словесами дьявола, сидевшего во мне, и дьявол связывал нас ядовитым узлом ненависти… Кровь бросилась мне в голову, и решил я прикончить его той же ночью. Не только из-за бесстыдной, варварской его мудрости, не только за матушку и угнанную в рабство сестру, не только за убитых им, за те ночи, когда бесчестил он молодых женщин и юниц, за тиранства его над моей душой, но и за то, что почитал он себя счастливым в хозяйской своей всевластности… Правда обо мне самом наполняла меня неутолимой ненавистью к этому варвару и знал я, что должен либо его убрать со свету, либо себя самого… И, слушая, как стучит по шатру дождь, словно настойчиво одобряя мое решение, я обдумывал, как мне осуществить его.

Несколько раз вынимал я из переметных сумок и подавал ему вареные яйца и мёд — закуску к вину. А когда труба протрубила сигнал кормить лошадей и Шеремет-бег вспомнил о своем коне, я пошел в дом за сеном. Чауши разожгли там огонь, чтобы высушить барабаны. Все ушли к навесу возле разрушенной башни, где были привязаны лошади. Я повытаскал из дома соломы и под прикрытием дождя незаметно раскидал её под окнами. Потом накормил коня Шеремет-бега и вернулся в шатер. Мой господин продолжал пить, похваливая болярское вино и досадуя, что не оказалось в селе ни одной женщины. Свеча в фонаре догорала, и я поставил новую. Тут заметил я на мокрой бурке в углу шатра пояс с тяжелым ятаганом и дамасскую саблю, снятую Шеремет-бегом с седла. Чауши воротились, не оставив возле коней караульщиков. Наступила черная ночь, дождь лил то сильней, с градом, то мелко моросил, точно пропущенный сквозь сито, и тяжелая глухая тишина легла на опустевшее село.

Вместо того чтобы усыпить, крепкое вино взбодрило варвара. Зеленые глаза его засветились, как у кошки, он прищелкивал пальцами, воображая, будто пляшет, придумывал, как бы ему еще позабавиться, и под конец сказал: «А ну, спой какую-нибудь гяурскую песню, из тех, что поют ваши муллы! Когда нес я сторожевую службу в Кипсела, слышал я греческое «па-ни-зо-ке». Есть у них красивые песни. На наши турецкие смахивают…»

Подумав, запел я псалом, какой поется и над усопшими и который много раз пел я во время моих скитаний.

Запел торжественно, в полный голос, и на глаза мои навернулись слезы — не оттого, что мой поработитель той же ночью будет лежать мертвым, но из жалости к самому себе, ибо псалом перенес меня в дни, прожитые в монастыре. Неведомая боль душила меня. Должно быть, очень потешным было клейменое лицо мое, когда я пел, потому что Шеремет-бег прыскал со смеху, хлопал себя по ляжкам, веселился несказанно. Так забавлял я его до полуночи, когда вино наконец одолело его и он растянулся на тюфяке. Засыпая, он велел мне подложить бурку ему под голову, а самому идти к чаушам. Я поставил в фонарь новую свечу, вышел из шатра и, тихонько отворив тяжелую дубовую дверь в дом, соорудил себе из соломы ложе и лег. Дождь хлестал наперегонки с ветром, стучал о широкую стреху. Не знаю и не помню час ли, два ли лежал я и слушал храп чаушей в горнице. Потом подполз к двери, заложил её, просунув в железные кольца толстую жердину, и неслышно проскользнул в шатер. Я знал, что пьяный бег не додумается завязать ремнями вход. Шеремет-бег спал на спине, раскинув короткие свои ноги в шальварах. Фонарь освещал потное лицо, излучавшее блаженство, из-под русого уса выбежала, поблескивая, полоска слюны. Чалма сползла с широкого лба, наполовину сожженного солнцем. Я прополз за его головой, нащупал тяжелый ятаган, вложенный в граненые ножны, обтянутые буйволовой кожей. Смазанный оливковым маслом клинок легко вынулся, скользнув, как уж. Я встал на колени, ибо шатер был низкий и ятаган задел бы кожаный верх. Сжал обеими руками костяную рукоять и перед тем, как замахнуться, увидал перед собою Евтимия. Он смотрел на меня, и я прошептал: «Во имя горнего Иерусалима и во имя твоё, благослови, владыка!» Шереметбег, казалось, улыбался… И ятаган рассек его сновидения…

С фонарем в руке вышел я из шатра и, просунув свечу сквозь дверную щель, поджег солому, что была за дверью. Потом ту, что лежала под окнами, и в окровавленной бурке нырнул в темноту. Добежав до леса, увидал я, как пламя охватывает дом, услыхал вопли чаушей и крики агарян в селе…

День догорает, завтра я снова двинусь в путь. По слухам где-то между Сливеном и селом Мареном, откуда Муратовы посланцы увезли некогда сестру Шишмана, ещё есть свободная болгарская земля. Туда и направлю стопы свои…

Вон полетела птица. Куда летишь, птица? Зверь пробегает в лесу. Куда торопишься, зверь лесной? Кто призывает вас, кто ведет и куда? И куда идешь ты, человече?..

Сказано в Евангелии — взглянут на того, кого пронзили они, но кто взглянет на меня, поруганного болгарина?