Антигона
Шрифт:
Васко со всех ног бросился к Этеокловой колеснице. У брата от восхищения горят глаза: «У тебя получилось, сам Полиник не сделал бы лучше!» На тонких губах Васко появилась улыбка, что равносильно для него грандиозному событию.
На следующий день Исмена сказала, что Этеокл с Васко благополучно вернулись из Гемонова лагеря, Полиник гнался за ними, но они сумели уйти.
Васко я увидела в тот день, когда просила на агоре милостыню. «Что ты сделал с колесом Полиниковой колесницы?» — спросила я, когда он проходил мимо. Он удивился, но все же ответил: «Ничего особенного, у меня с собой было железное копье, я засунул его в колесо. Этеокл, — добавил он, — был вчера на укреплениях. Появился Полиник на своем черном жеребце. „Мы
— А Гемон?
— Не волнуйся, он скоро будет здесь, Этеокл завтра отправляет ему две подводы с продовольствием. Одна достанется кочевникам. Но другая дойдет до него наверняка.
После этого прошло еще два дня среди света и мрака, среди бедных, больных, среди то и дело возникавших дел, — если бы со мной рядом не было Исмены, я бы совершенно потерялась: для ее веселости, ее острого и ясного ума не существует трудностей, и она приводит в порядок мои мысли и поступки. Она давно заметила, что временами взгляд мой становится отсутствующим. «Антигона, — заявила она однажды, — ты так скоро сделаешься провидицей, как наш отец. — Это насмешило ее: — Есть чем заняться получше!»
О, какое облечение принес мне этот смех, я кинулась ей на шею и хохотала вместе с ней. «На мое счастье, у меня есть ты, Исмена. Благодаря тебе я могу пережить свои видения и не превратиться в идиотку!»
Однажды вечером мне принесли Этеоклово послание: Гемон будет в Фивах вместе со своими людьми через два дня. После утомительного дня радость подняла меня до Клиосовых гор, куда как раз добрались Железная Рука и К., который стал чувствовать себя лучше. Как я и думала, Ио похожа на косулю, и голос у нее — просто блаженство для слуха.
Клиос повел своих друзей к строительной площадке, где по его приказанию вырубаются полукружия дороги, которые Эдип некогда проложил своими шагами вокруг Афин. К. и Железную Руку удивили размах работ и точность пропорций. Я тоже с радостью смотрю на них, но вместе с тем не забываю, что никуда я не делась из своего деревянного дома в Фивах и толку в ступке травы для лекарств.
Гора, склон которой ступенчато вырублен, с каждой ступенью спускается все ниже, к самому низу, где, как крышка огромного стола, торчит скала, которую Клиос разрушать не стал. С верхних ступеней прекрасно виден этот каменный стол, водопад; прежде, чем устремиться в реку, он разделяет своим потоком две горы.
Когда кланы враждовали, именно здесь Алкион и Клиос полюбили друг друга невозможной своей любовью.
«Ты творишь здесь нечто, — сказал К., обращаясь к Клиосу, — чего не смог сделать себе Египет. Несмотря на непревзойденные строительные работы, египтянам в своих творениях тесно, боги занимают там слишком много места. Здесь — место для человека».
Может быть, это и есть то место, которого мне не хватает, то место, о существовании которого я мечтаю, не зная еще, чем оно будет. Но пора выслушать Исмену — ей не хочется, чтобы я стала провидицей. Я возвратилась к ступке, к тем предметам, что окружают меня. Все они никуда не делись, они здесь, агрессивные, неумолимые, требовательные, и мне следует забыть, что я видела на ступенях той странной лестницы, по которым поднимается мое земное существование, а может быть, и — восходит.
XV. ТИМУР
Дни становились короче, борьба против холода и тьмы не прекращалась, а нищета все росла. Покой можно было обрести лишь вечером, когда Диркос пел Эдиповы просоды. Мы исправили их ему, и он внес просоды в безукоризненную Патроклову память. Из уст его начинают звучать настоящие слова Эдиповых песен. Конечно, это не его голос, да и Эдипа здесь нет, но странно: мысли и образы, созданные им, оказываются с нами.
Поскольку я все время занята с больными, бедняками, которых надо кормить, на досужие размышления времени не оставалось.
Сердце мое сжалось.
— Это ужасно, кочевники никогда такого не простят, лошади для них священны. Кочевники будут мстить.
На мгновение на губах Васко появилась усмешка, еще жестче, чем Этеоклова:
— Этого мы и хотим, пусть кипят ненависть и гнев.
Ответить я не успела. Васко удалился так быстро, что и дух его простыл, а я поняла, что ничего не знаю об этом человеке, которому Этеокл поручил помогать мне. Я помню, что сказал мне Васко, и, когда я теперь прихожу на агору, крич больше не завладевает мной, я сдерживаю его и замолкаю, если чувствую, что он может захлестнуть меня. Подавать милостыню стали значительно меньше, но Этеокл и Васко дают мне деньги и недостающую еду.
Исмена не могла понять, почему я отказываюсь от крича, который лишил Фивы спокойствия, — он, возможно, мог бы изменить город.
Васко сказал: тут не место, и я поняла, что это верно.
— А где — место?
— Не знаю, но придет день, и оно заявит о себе.
Ответ мой не удовлетворил Исмену:
— Васко просто заставил тебя замолчать, когда вернулся Этеокл. Ему не хотелось, чтобы тот услышал тебя, потому что только этот крич мог бы, может быть, его остановить.
— Нет, нет! Никогда!
— Что за упорство, Антигона! Почему бы тебе не попробовать сдержать безумие близнецов?
Я не ответила, а Исмена ушла, пожимая плечами.
Кочевники то и дело совершали вокруг города вылазки. К городским стенам они не подходили, но луки у них били дальше наших, и горящие стрелы перелетали за стену и несли пожары ближайшим строениям. Этеокл заставил людей оставить дома, которым угрожала опасность, создал пожарный дозор, призвал подростков и бездетных женщин нести стражу по ночам на укреплениях, что усилило сторожевые посты. Каждую третью ночь мы с Исменой поднимались на стены; оттуда-то, с площадки над воротами, мы и увидели в одно холодное утро, как под защитой Этеокловых вспомогательных отрядов подходили к городу остатки Гемонова войска.
Когда они вынырнули на заре из тумана и появились перед нами, мы даже не поверили, что это действительно они. Но это и правда был Гемон: сначала появились ряды усталых людей — пыль покрывала их одежду, но двигались они правильными рядами. Когда воины подошли ближе, лица их зажглись радостью — снова перед ними Фивы с мощными городскими стенами, увидеть которые они уже и не чаяли. Затем, под охраной сильных воинов, следовала серая от пыли вереница раненых, они хромали и передвигались с трудом. Они оставили себе щиты, чтобы защищаться от наскоков кочевников, но большинство этих калек было не в силах удержать оружие, и оно было свалено на телеги рядом с тяжелоранеными. Измученные лошади и мулы уже выбились из сил, и им помогали люди, впрягшиеся вместо животных. Затем появился арьергард, и снова заблестело железо, неприступная фиванская стена, вокруг которой гарцевала Этеоклова конница, да и сам мой брат в окровавленном панцире, и лицо его непроницаемо.