Антидекамерон

Кисилевский Вениамин Ефимович

У меня вообще сложное впечатление осталось после того, как дома у Федуловой побывал. Судя по обстановке, жилось ей туговато. Оно и понятно – без мужа она, в этой захудалой редакции путных денег не заработать. Витина кровать, диван помятый, громоздкий допотопный шкаф – как Алик любил говаривать, «старой бабушки журнал». И еще одна мысль озадачила меня вдруг. Если что-то у него с Федуловой было, то где и как это могло произойти? Одна ведь комната, куда они Витю девали? Не в редакции же любились, куда-то водил он ее? Технически сложновато. И очень захотелось, чтобы наврал он мне. Что ходок Алик тот еще, я прекрасно знал, но и трепач он был первостатейный. Или – от этой мысли я даже споткнулся – разыгрывал он меня? Позабавиться хотел, науськивая

меня на Федулову, чтобы потом вволю поржать? С него станется. Та самая редкостная удача ему улыбнулась, и он, подвыпив еще, спектакль для меня устроил? Мысль эта была чудовищна, потому что по жестокости такой прикол трудно превзойти. Ведь если бы последовал я его совету и клинья бить начал под Федулову, почти в матери мне годящуюся, она бы так меня шуганула, что дорогу в редакцию навсегда позабыл бы. И не только в редакцию. Все-таки я его своим другом считал. Неизвестно вот только было, считал ли он меня тоже. Точно узнал бы я об этом, кабы подозрения мои подтвердились, да поздно было бы. Никогда бы ему не простил, но толку-то – поезд ведь ушел бы…

И еще по одной причине хотелось мне, чтобы он соврал. Так часто бывает, когда в доме у человека побываешь, за одним столом с ним посидишь. Иначе уже смотришь на него, по-другому относишься. Федулова в домашнем халатике, угощавшая меня конфетами, совсем не та, что за своим редакторским столом. И вовсе не казалась уже мне страшненькой. Какую-то роль сыграло, что живут они с сыном бедновато, тоже располагало к ней. И я потом не раз ловил себя на том, что с нетерпением дожидаюсь пятницы, тянуло снова оказаться у нее в гостях, сам удивлялся.

А в пятницу я, в предвкушении того, как мы чаевничать с ней будем, тортом вооружился, своим, так сказать, вкладом в застолье. Она как увидела торт – заохала, руками замахала, транжиром назвала. Но не укрылось от меня, что все-таки приятно ей мое внимание. Теперь уже на чай и Витю пригласила, славно мы посидели, поболтали. Больше всего о поэзии, конечно. И я лишний раз получил возможность убедиться, какая Марья Дмитриевна умница, как много она о поэзии знает, я и фамилий-то некоторых никогда прежде не слыхал. Совсем сразила меня, когда Бальмонта начала читать, очень любит его, оказалось. В городе, наверное, и десятка человек не наберется, которые бы не только знали Бальмонта, но и помнили хоть строчку из него наизусть. Даже пожалел, что настолько она старше меня и во всех смыслах я не ровня ей, мне бы такую девушку. В одном я с Аликом точно согласиться мог бы: никакая она не старуха и не страхолюдина.

Вскоре я у нее дома едва ли не своим человеком стал. Вроде бы даже подружкой моей Марья Дмитриевна сделалась. Я и к Вите привязался. Позанимаюсь немного с ним, дам ему задание – а потом с мамой беседую. И не только о поэзии. Она обо мне скоро больше знала, чем моя собственная мама. Советовался с ней, вообще любил ей что-нибудь рассказывать – замечательно умела слушать. Она ко мне тоже хорошо относилась, Сереженькой звать начала. Месяц всего прошел, а я уже не мыслил вторника и пятницы без наших встреч.

Но в одну пятницу неожиданность меня ждала. Прихожу вечером к ним – а Вити нет, бабушка на выходные забрала. Я и не знал, что у Вити есть бабушка. Марья Дмитриевна извиняется, сама, говорит, не ожидала, что бабушка вдруг заявится. Положение щекотливым было. Приходил же я не к ней, а к сыну, и если Вити дома нет, то и мне тут делать нечего. И еще, совсем некстати, подленькая мысль откуда-то выскочила: тот же Алик мог, значит, здесь порезвиться, если сын у бабушки. Говорю ей, однако, то, что следовало сказать:

– Если Вити нет, тогда я пойду?

Она этот вопросительный знак в конце сразу уловила, улыбается:

– Ну, если вы только к Вите приходили…

И я, с обрыва в реку, выпаливаю:

– Я, Марья Дмитриевна, не к Вите прихожу.

Она мне в глаза насмешливо смотрит и шаг в сторону делает. Я это правильно расценил, вхожу на пластилиновых ногах. Она все улыбается:

– Попьем сначала чайку по

традиции?

Это ее «сначала» меня совсем добило. Что она имела в виду? Потом, мол, побеседуем? Но беседовать и за столом можно. И эта улыбка ее… Отправляемся мы на кухню, а она мне дальше загадки загадывает:

– Вы, Сереженька, кстати пришли, у меня сегодня день рождения, очень грустно было бы в одиночестве проводить его.

Я растерялся – не знал, оправдываюсь, как же я без подарка, она меня успокаивает, что предрассудки это, не о чем говорить. Усаживает меня, достает из шкафчика бутылку вина, бокалы, коробку конфетную, улыбаться не перестает:

– Чай подождет, сейчас мы с вами выпьем немного за мои лета.

И тут меня словно током шарахнуло. Вспомнил, что примерно полгода назад зашел я в редакцию, а они там все за столом сидят, празднуют что-то. Я сразу, только заглянул туда, дверь прикрыл, кто-то в коридоре объяснил мне, что не вовремя я приперся, у Федуловой сегодня день рождения…

Меня, как вспомнил об этом, в жар бросило. Зачем обманывает? Для чего вино достала? Я ж все-таки не ребеночком уже был, на третьем курсе учился, соображал кое-что. И еще одно открытие для себя неожиданно сделал. Было в первые секунды ощущение, что какая-то не такая сегодня Марья Дмитриевна, но лишь сейчас понял, что изменилось. Она марафет на себя навела – глаза подкрасила, губы поярче, волосы по-особому уложила. Специально для меня старалась, если никого больше не ждала? Просто хотела в свой день рождения выглядеть получше? Так ведь нет никакого дня рождения… Для меня, значит… Ждет от меня чего-то… А чего ждет? Известно, чего. А рядышком невидимый Алик сидит, зубы скалит. И все, что говорил он про нее, у меня в башке искрит. Голос его явственно услышал: «ты давай, братан, пробуй, не пожалеешь…». Я бы, коль на то пошло, и попробовал. И заставлять себя нужды не было. И не потому, что могло это помочь моим журнальным публикациям. И второго такого отличного шанса, знал, уже не будет. И девяносто девять из ста, что с дальним прицелом затеяла она этот «день рождения». И много других всяких «и». У меня тогда женщин еще не было, так, целовался с девчонками несколько раз, но откуда-то взялась уверенность, что справлюсь я, все, как надо, сделаю. Больше того, захотелось мне этого, мысленно уже раздевал ее и на диван относил. Но был ведь и тот оставшийся один из ста процент, что и не помышляла она соблазнять меня, померещилось мне. И если я вдруг приставать к ней начну, такой скандалище мне закатит, что мало не покажется. Не в том даже дело, что после этого дорога в журнал мне будет заказана, – отпетым подлецом в ее глазах выглядеть не хотелось, вообще расставаться с ней…

Решаю про себя: как будет, так и будет, и чему быть, того не миновать. Сам активничать не стану, но если верный сигнал от нее получу – непонятливым не прикинусь. А сигнала долго ждать не пришлось. Я вино открыл, по бокалам разлил, она щурится:

– Ну, давай, Сереженька, поздравляй меня.

Впервые на «ты» ко мне обратилась. Если оговорилась, зачем ей тогда щуриться? Подбираю нужные слова:

– Будьте здоровы и счастливы, Марья Дмитриевна, как вы того заслуживаете. Я раньше думал, что не очень я везучий, а сейчас получил возможность убедиться в обратном. Повезло мне в такой день оказаться наедине с вами, с такой прекрасной женщиной, иметь честь поздравлять вас, восхищаться вами.

А она головой крутит:

– Однако! Чуть ли не объяснение в любви!

И я решаюсь:

– Без всяких «чуть ли», Марья Дмитриевна. Можно я вас поцелую?

От того, что она мне ответит, а главное, как ответит, многое зависело. Путь к отступлению все-таки себе оставил. Если мимо цели стрелял, можно было бы все списать на эмоциональный невинный поздравленческий поцелуй, не более того. Она опять улыбается:

– Выпей сначала.

Я пью, гляжу на нее, она пьет, глядит на меня. Медленно пьем, по глотку, словно ритуальное действо совершаем. Потом она свой пустой бокал ставит, смешно морщит нос и снимает очки: