Аннелиз

Гиллхэм Дэвид

— А как считаешь ты сам?

Глаза Пима широко раскрыты. Он вздыхает и качает головой.

— Не знаю, — отвечает он. — Честно говоря, я не собирался хранить его от тебя в секрете. Это правда. Возможно, сейчас ты слишком рассержена, чтобы мне поверить, но так оно и есть. Я много раз хотел отдать его тебе и все рассказать. Но — не смог себя заставить. — Пим замолкает. Проводит ладонью по волосам. — Наверное, боялся. Боялся снова тебя потерять.

Она не сводит с него пристального взгляда.

— Я и сейчас боюсь, — говорит он.

— Ну и где он? — Сейчас ее интересует только это.

Отец смотрит ей в лицо и

тяжело вздыхает.

Они закрываются в его кабинете. Он садится за стол, извлекает латунный ключ из жилетного кармана и отпирает нижний левый ящик стола. Слышен скрип выдвигаемого ящика.

— Вот, дорогая, дорогая моя Аннелиз, — говорит отец, выкладывая содержимое ящика на стол, — вот твой дневник.

Тишина.

Они оба молча смотрят на стопку тетрадей, одна на другой, на разноцветные страницы. Белые, серые и розовые, дешевая бумага военных лет, какую только Мип и Беп ухитрялись раздобывать. И еще красный в шотландскую клетку ежедневник из «Бланкевоортса». Анна чувствует, как успокаивается ее сердце. Каким маленьким он кажется сейчас! Каким легким, когда она берет его в руки!

— Надеюсь, — говорит Пим, — что ты простишь старика за все его многочисленные ошибки.

Такова мольба ее отца. Но Анна не может пока на нее ответить. Осторожно расстегнув замок, она раскрывает дневник, и ее взгляд падает на снимок черноглазой девочки, прикрепленный к странице. Эта девочка — она сама, какой была тогда. Та Анна. Чувство пугающей близости заполняет ее грудь, когда она читает первую строчку: «Надеюсь, я смогу тебе все доверить, как не доверяла еще никому».

Она чувствует слабость в ногах и падает на стул напротив Пима, сжимая дневник в руках. Теплые слезы текут по ее щекам.

— Ты ошибался, Пим, — шепчет она. — Дневник никогда тебе не принадлежал. Он всегда был только моим.

Пим вздрагивает словно от удара молнии и начинает рыдать. Он трясет головой и лезет в карман за платком.

— Прости, Аннеке, прости меня, — говорит он, прижимая платок к глазам. — Ради Бога, прости! — Он медленно приводит себя в порядок. — Я совершил много ошибок, глупых ошибок. А иногда мне приходит в голову мысль, что самая главная моя ошибка в том, что… — Пим шумно сморкается в платок, — …что я вышел живым из Аушвица, хотя в планы Господа это не входило.

Анна смотрит на него, сжимая в руках свой дневник.

— Я вспоминаю мою бедную Марго и поневоле думаю, — продолжает Пим, — что занимаю ее место. Господь предпочел бы, чтобы выжили дети, а не старик весьма спорных достоинств. — Он снова сморкается, откашливается, утирает глаза и складывает платок. — А сейчас — сейчас я думаю не о себе, а о моей дочери Анне. Ее дневник возвратился к законной хозяйке, и я надеюсь, он будет напоминать ей о девочке, которую я так любил. О девочке, какой она когда-то была. О девочке, которой она могла бы стать. Вот о чем, — говорит он Анне, — я молюсь со всем жаром души.

27. Страницы ее жизни

Я не буду, как делают все, записывать в дневник разные факты; я хочу, чтобы эта тетрадь сама стала мне подругой, и эту подругу я буду звать Китти.

Дневник Анны Франк, 20 июня 1942 г.

Как странно, иногда я вижу себя словно бы глазами другого человека. Я неторопливо озираю дела некоей Анны

Франк и листаю книгу собственной жизни, как будто это чужая жизнь.

Дневник Анны Франк, 12 января 1944 г.

1946

Амстердам

Уединенность кабинета. Нужно, как через сито, просеить прошлое. Ей поможет блокнот с переплетом малахитового цвета. И песочно-коричневая книжка «Рассказы из Убежища». И еще объемистая и серая, как камень, «Книга красивых фраз». Остается рассортировать стопку разноцветных листов.

Их собрали с пола в страхе перед приходом гестапо и запихали в ящик — тут не до порядка! Но она читает.

Когда я теперь вспоминаю свое житье-бытье в 1942 году, оно кажется мне совершенно нереальным. Той райской жизнью жила совсем другая Анна Франк, а не я, ставшая здесь такой мудрой.

Как ты думаешь, одобрят ли мои родители, что я сижу на диване и целуюсь, я, девочка неполных пятнадцати лет, с юношей, которому семнадцать с половиной?

Вчера утром мы все в шесть часов снова были на ногах — мы услыхали какие-то звуки, наводящие на мысль, что, возможно, воры забираются в дом.

Среди бумаг есть фотографии, приколотые к страницам. Среди них снимки Анны и Марго.

Помнишь тот день на пляже в Зандворте? — спрашивает Марго. Она сидит на диване в зеленом свитере, который Мип добыла ей, когда они уже сидели в Убежище. Теплый взгляд больших глаз за стеклами очков.

— Конечно, помню. Одно удовольствие взглянуть на тебя в том купальнике. Всё при тебе, а я до сих пор жалкий прутик.

Воздух был соленый на вкус, — говорит Марго, — это я запомнила.

— А я помню, как мы скатывались с дюн. Умора!

Вчера вечером мы с Марго вместе лежали в моей постели, было безумно тесно, но именно поэтому забавно…

Разговор зашел о будущем, и я спросила ее, кем она хочет стать. Но она не пожелала рассказать об этом, она делает из этого большую тайну. Я слышала краем уха — что-то в области преподавания. Я, конечно, не знаю, точно ли это, но догадываюсь, что в том направлении. Вообще-то мне не надо быть такой любопытной.

Читая, она обнаруживала, что призраки ее мертвецов до сих пор живут на этих страницах. В корявых чернильных знаках. Препарированные ее пером. Иногда из написанного возникают их голоса. Воскрешение из мертвых — это и греет и пугает.

Госпожа ван Пеле была красная как рак от возбуждения… Некраснеющая мама хотела на этом всю эту историю поскорее закончить и, не долго думая, ответила…

Мама: Вы ни в коем случае не нескромная, но никто не посчитал бы вас особой скромницей.

Госпожа ван Пеле: Я бы очень хотела узнать, в чем моя нескромность! Если бы я тут сама о себе не заботилась — уж никто другой этого точно не сделает, — то я должна была бы умереть с голоду, но это еще не значит, что я не такая же скромная, как ваш муж.

Сегодня утром я лежала на кровати Петера, после того как согнала его. Он был зол на меня, но это меня меньше всего волнует. Он мог бы быть со мной более дружелюбным…