Аннелиз

Гиллхэм Дэвид

— Ты должна понимать, что я не могу ему сказать, — говорит она.

Не можешь? — Марго сидит рядом в лагерных сабо и грязных лозмотьях.

— А ты не видишь? Он так ослаб. Если я ему скажу, — говорит Анна, — если я ему скажу, это убьет его. Сердце не выдержит.

Дверь квартиры открывается, и Марго исчезает. Доктор выходит, и Анна вскакивает на ноги.

— Как он?

В ответ доктор хмурится. Интересно, у него всегда такое выражение, какие бы новости ни приходилось сообщать?

— Ваш отец скоро поправится, — отвечает он.

— Но что с ним?

— Что с ним? — Он пожимает плечами и

забирается на древний велосипед «Локомотив».

— Сердце, да?

— Сердце? Нет, — снисходит до нее врач. — Я бы сказал, что это нервы. Приступ тревоги, как говорится. Я дал ему успокоительное, чтобы он поспал. Ваше имя Марго или Анна?

Анна напрягается:

— А что?

— Просто он звал этих двух. Вот я и интересуюсь, — отвечает врач.

Она сглатывает:

— Анна.

Кивок.

— А теперь бегите к отцу, лекарство скоро подействует.

Оказывается его перенесли в крошечную комнату у гостиной и накрыли одеялом, из-под него торчат худые ноги в носках.

— Анна, — сонно говорит он. Губы складываются в улыбку, но глаза уже слипаются. Он подает ей руку.

— Прости, — опускаясь на колени, она берет его костлявую ладонь.

— Простить? За что? Это мне бы просить прощения за твое подпорченное возвращение.

— Ты ничего не испортил, Пим!

— Свалился, как старое дерево…

— Доктор сказал, что ты поправишься.

Но Пим не слышит. Он смотрит ей в лицо с выражением горькой благодарности.

— Какое чудо, что ты со мной. Красный Крест… — он вынужден сделать паузу, прежде чем закончить: — В списках Красного Креста вы с Марго значились умершими. Обе, — он умолкает и поджимает губы. — Отправились в общую могилу с тысячами других. — Его лицо искажается болью, точно он представляет себе, как от него уносят тела его дочерей, уносят навсегда. Он с шумом выдыхает сквозь зубы. — Я жил с этим четыре месяца. Чувствовал себя получеловеком. Но потом, — продолжает он, — подоспели списки Регистрационной комиссии. Списки выживших И там было твое имя. Моя Аннеке. Живая. — Он качает головой. — Я был потрясен, но в то же время окрылен, унесен в небеса. Ты снова со мной. Мог ли я верить в это чудо после того, как узнал, что тебя больше нет? Я никогда не был особенно религиозен, ты ведь знаешь, Аннеляйн. Но случившееся я иначе, чем Божьим промыслом, не назову.

Гневный укол в сердце. Божий промысел? Но не успевает она проронить и слова, как видит, что лекарство сработало и Пим засыпает. Его дыхание становится ровнее.

Торшер загорается — снова дали электричество. В столовой Мип держит тарелку, на ней черный хлеб и сыр с тмином. Анна жадно ест и видит на лице Мип смесь ужаса и сочувствия.

— Боюсь, сыру уже не осталось, — извиняется она. — Много чего еще нет, хотя мы уже не под немцами. Но есть немного супа, я могу подогреть. Налью тебе чашку.

Анна смущенно дожевывает хлеб с сыром, смотрит в тарелку. Убедившись, что Мип завозилась на кухне, заталкивает в рот последний кусок хлеба, а корочку сует в карман кофты.

— Мяса нет, — сообщает Мип, возвращаясь с суповой миской, — но мы справимся.

Точно перевод девиза Нидерландов: «Я выстою».

Анна берет ложку и начинает есть, стараясь не спешить. Но это нелегко. Она слышит, как громко чавкает, но ничего не может с этим поделать. Лагерная привычка. Есть еда — съедай немедленно. Когда миска пустеет, она задерживает дыхание и смотрит прямо перед собой. У окна стоит французский секретер ее матери, некогда красовавшийся

в углу спальни Анны и Марго в Мерри. Такой же, как и всегда. Утонченная изысканность лакированного красного дерева в кружке света от лампы, не тронутая войной и оккупацией, совершила временной скачок и материализовалась здесь, на ковре Мип. И это разбивает ей сердце.

— Мип, у тебя не найдется сигареты?

Проходит мгновение — Мип должна переварить это. Анна Франк курит? Потом говорит:

— Кажется, у Яна в ящике стола. Сейчас. — И тут же возвращается с коробкой серных спичек, черной эмалированной пепельницей и пачкой сигарет «Куинз Дей».

— Помнишь? — спрашивает Мил.

— Их сбрасывали англичане, — отвечает Анна.

— Возможно, они немножко выдохлись.

Не важно. Анна зажигает спичку и быстро затягивается. Почувствовав горечь в горле, она вздыхает.

— Спасибо, Мип. Я знаю, сигареты дорогие.

Мип пожимает плечами. Дорогие — в сравнении с чем?

— Все остальные умерли, — говорит Анна. — Все, кто прятался, остались только Пим и я. Так ведь?

— Да, — тихо, но без притворства отвечает Мип. — Все так.

Анна кивает. И расспрашивает о Беп. О Кюглере. О Клеймане.

Мип поднимает брови.

— Мы все уцелели, так или иначе, — отвечает она, точно Анна спрашивает о потерпевших кораблекрушение. — Мы с Беп старались удержать контору на плаву. Контракты нужно было выполнять, и мы чувствовали: надо делать все, что в наших силах, чтобы фирма продолжала работать. Но тяжелее всех пришлось господину Кюглеру и господину Клейману. После того ужасного дня, когда явилась Зеленая полиция, их отправили в трудовой лагерь. Страшное место, но оба вернулись целыми. Так что теперь все на месте, включая твоего отца. Удивительно, право.

— Он все еще ходит в контору? — хмурится Анна. Кажется, в ее голосе звучит раздражение, чего она не хотела.

Но Мип его не слышит — или делает вид.

— Каждое утро, — отвечает она. — Хотя было непросто. Дела идут неважно. К тому же есть некоторые сложности, и с ними нужно разобраться. Обманывать немцев во время оккупации оказалось делом непростым — надо было убедить их, что евреи больше не владеют фирмой. Все запуталось, и теперь надо бы это распутать.

— Так Пим сидит за столом и роется в бумажках? — спрашивает Анна. — Сидит себе на телефоне, словно ничего не случилось?

Отчего она так рассердилась?

Мип снова пожимает плечами:

— А ты бы что делала на его месте, Анна?

— Что я бы делала на его месте? — Анна хмурится, удивленно раскрыв глаза. — Кричала, стучала кулаками, крушила оконные стекла… В общем, Мип, я бы бесилась.

Мип выдыхает.

— Вот как, — говорит она. — Бесилась. Ты же знаешь, Анна, твой отец не такой.

Анна неожиданно открывает глаза. «Марго!» — зовет она вслух. Сердце колотится в груди, тело сковало холодом. Моргая от забрезжившего утреннего света, она трясет головой и возвращается в реальность. Одежда липнет к коже. Одеяло сползает на пол. Пим сгорбившись сидит на стуле в паре шагов от нее и дремлет, слегка кивая головой в ритме храпа. Вот он начинает ерзать и морщится, точно его ущипнули. Бледное лицо залито дневным светом, пробившимся в окна. Свой цвет сохраняют только красноватые мешки под глазами. На Пиме застиранная пижама в линялую бело-голубую полоску и фланелевый халат, который ему велик; ноги засунуты в поношенные кожаные шлепанцы. Она снова моргает. Вокруг тишина, точно в комнате никого нет.