Аника

Рубан Ольга

Увидев его впервые, я остановился и сорвал листовку. Кто бы ни был автором этого художества, он явно не видел меня вживую и рисовал со слов других, но постарался придать моему лицу выражение хитрости и злобы, которыми я даже в мечтах никогда не обладал. Кудлатая борода, низкие брови, хищный нос, крошечные, глубоко посаженные глаза. Все черты убийцы и маньяка.

Текст листовки гласил: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ за множественные убийства! Бенджамин Лоусон, приблизительно 25 лет отроду. Имя вероятно вымышлено. Рост – 6 футов 9 дюймов, волос – светлый, густой, нос – прямой, крупный, губы тонкие, глаза – маленькие, серые. Носит густые усы и бороду. Крепко сложен и физически очень силен.

За поимку преступника – вознаграждение 300 гиней».

300 гиней, Отче!!! Это не просто вознаграждение! Целое состояние! Вероятно, каждая семья в графстве внесла свою лепту, чтобы собрать такую сумму!

Увидев этот опус в первый раз, я страшно разозлился и испугался. Вот оно! Круг замкнулся. Ведь когда-то я, спустившись с холмов Шотландии, опасался именно этого – увидеть свою криво намалеванную физиономию, прибитой к столбу. Но после второго и третьего объявления я только ухмылялся и поглаживал затянутой в отличную кожаную перчатку рукой свой гладко выбритый подбородок и аккуратные усы щеточкой. Да, я совершенно не походил на данного индивида, но и соваться в деревни не решался, не желая еще больше будоражить селян.

Только в Рэйвенвуде – небольшом поселке на западной кромке воображаемого кольца - я позволил себе ненадолго остановиться, поесть горячей еды и переночевать под крышей. Выбрал я эту деревню, потому что она была наиболее убогая, и, как мне показалось, единственная, где больше интересовались выживанием, чем каким-то маньяком, похищающим беременных женщин.

Постоялого двора в той деревне не было, но я нашел ночлег в продуваемой всеми ветрами лачуге на окраине, щедро заплатив хозяину – одноглазому старику – деньгами и лошадью с повозкой. Ошарашенный дед собрал поистине королевский стол и выделил мне собственную кровать, до которой не доставали гнилые сквозняки.

За ужином я аккуратно расспросил деда, как обстоят дела в графстве. Поймали ли преступника. Но тот отмахнулся, уверенно заявив, что это бабы-дуры придумали душегуба, чтобы прикрыть им собственные срам и блуд. Де, порядочные леди все живы-здоровы, ждут пополнения семейства, и только блудящие пропадают.

Наутро, неся в сердце убийство, я отправился к Анике. До усадьбы я дошел уже в ранних сумерках и… ничего не увидел. Никакой усадьбы. Только набрякший весенней влагой лес. Конечно, девочка не ждала меня. Найдя взглядом усыпанную щебнем тропинку, ведущую вникуда, я встал у ее основания, развернулся и, закрыв глаза руками, двинулся по ней спиной вперед, а через несколько секунд запнулся о порог и упал, распахнув спиной такую знакомую дверь…

На меня дыхнуло сухим теплом камина, запахом тимьяна, жареного мяса и свежезаваренного крепкого чая.

Аника изумленно глядела на меня поверх спинки любимого кресла у камина, которое заменило занозистую лавку, потом радушно улыбнулась.

– Бенни! – воскликнула она, - Ты сбрил бороду…

За эту теплую улыбку я был готов простить ей… все! Потирая затылок, я забормотал что-то смущенно, стал подниматься и застыл, увидев…

Стена пожирала женщину. Прямо под картинами, которые меня когда-то поразили своей меланхоличной, спокойной красотой. Из огромного влажно чавкающего пятна выступали голова, руки, живот и ноги несчастной. Она не кричала. Надеюсь, ей не было больно, но выражение ее глаз я не забуду никогда. Глаза моей Лу, когда она тонула в чертовом болоте!

Я подскочил и бросился на помощь, стал тянуть ее за руки, но в этот момент стена стиснула ее живот, и он лопнул, окатив меня фонтаном крови. На пол у моих ног что-то влажно шмякнулось. Младенец. Он вяло сучил ножками и пускал розовые пузыри. Но не долго. Стена подтянула его вверх за синюшную

пуповину и засосала внутрь вслед за матерью.

Некоторое время из нее еще выступали пальцы его ног, рук его матери, какие-то лохмотья и куски кровавой плоти

Кажется, все это время я кричал и рвал на себе волосы, и скреб ногтями стену, и читал молитву, и молил в ней о смерти.

А потом передо мной осталась только стена с мирными картинами. Ни пятнышка, ни выпуклости, ни царапинки на атласных обоях. В изнеможении я откинулся с колен назад – на пятую точку – и зарыдал. А потом перевел взгляд на Анику.

Она отложила книгу, встала и чуть смущенно запахнула белоснежный шелк своего одеяния. Подошла ко мне, склонилась и легко коснулась теплыми губами моего рта. Помогла подняться.

Еще секунду назад мне казалось, что самое страшное в жизни я только что увидел, но тут же понял: вот оно – самое страшное! Ее выпирающий под тонким шелком живот.

– Это мальчик, Бенни, - она погладила живот, - Наконец-то будет сын!

…

Узник ушел в самый дальний угол темной камеры, отвернулся к стене и зарыдал.

– Я убил ее, святой Отец, - произнес он неразборчиво, - Выволок ее за волосы из дома и убил! Этими самыми руками свернул ее шею, а потом достал свой верный нож и еще долго кромсал все тело. И живот. Я старался изо всех сил, но она все не умирала… Нет, после того, как я сломал ей позвоночник, она не подавала признаков жизни, но этот чертов дом по-прежнему глазел на меня глазами окон, а над проклятой трубой поднимался белый дым. Я распарывал и крошил ее, и спустя вечность вдруг услышал долгожданный звук. Чавкающий. Словно сапог угодил в болотную жижу и с трудом вырвался на волю. Сначала один, потом еще – в отдалении. Потом звуки слились в одно бесконечное тяжелое чавканье. Я с трудом разлепил залитые кровью, зажмуренные глаза и глядел на то, как байшин, с неохотой и явным разочарованием, возвращается на дно. Земля, еще недавно казавшаяся такой прочной и незыблемой, расползалась и таяла. Я огляделся в поисках тропинки и, подняв тело Аники на руки, доковылял до ее основания. А потом смотрел, как байшин разваливается, из добротного каменного дома превращается сначала в грязную лачугу, а потом и вовсе в нагромождение болотного хлама, костей и гнилого мяса. Я упал на колени, прижимая к себе Анику, баюкая ее тело и вместе с ним - тело нашего маленького…

Когда меня скрутили, было уже светло. Я не сопротивлялся, но меня все равно сначала избили, а потом повели прочь. Шли мы долго и часто останавливались. Во время остановок меня продолжали бить. Я прекрасно их понимаю, ведь они нашли меня с растерзанным трупом беременной женщины на берегу огромного зловонного болота, полного раздувшихся трупов людей и животных. Я и не пытался найти какие-то слова, чтобы оправдаться. Не существует таких слов. Только просил, чтобы они убедились, что она мертва… и тогда меня били еще жестче. Кто-то выбил мне глаз. Я долго чувствовал, как остатки его елозят по моей щеке, пока какая-то низкая ветка не сорвала его прочь… А потом меня привели сюда. Говорили, что это единственная надежная тюрьма в графстве…

Отец Коллум поднялся и взял лампу, ожидая, что узник снова попросит его задержаться, попросит отпустить грехи. Но тот лишь горько всхлипывал в своем темном углу.

– Ты говорил…, - отец Коллум, сухо сглотнув, подошел к самой решетке, хоть это и было запрещено, и поднял лампу повыше, чтобы разглядеть среди сырых теней узника, - что единственное, что до сих пор не понял, это… про курицу и яйцо.

– Чтобы прийти, им нужен байшин. Но чтобы построить байшин, нужна одна из них… Так кто же вырастил первый байшин?