Ангелочек
Шрифт:
– Да нет, не сложилось. А вы?
– А я с Мелитоном перезваниваюсь изредка. Знаете, кто у нас теперь Кантария? Не поверите, торгашом в Москве осел.
– И квартиру дали? А чего ж по телефону, а не в письмах общаетесь?
– Да ну, – отмахнулся Берест, – не квартира, а живопырка. А о переписке и разговора быть не может: у него ж образования четыре класса. Ладно, давай за боевое прошлое еще по рюмочке и о свадьбе будем сговариваться.
– Уже сговаривались, – вклинилась мама, – мы вам не подходим.
– Это кто же так решил?
– Джалита Спиридоновна.
– А вы не
Только мама уже завелась и, прикурив, сообщила и о порочном изобилии книг, и о мясорубке, и о схожести Симочки с албанкой. Свекровь сморщила носик.
– Так вы еще и курите? Может, невеста нашего сына тоже?
Евгения Михайловна не успела ответить.
– Детки, нечего вам здесь сидеть, – скомандовал свекор. – Идите, что ли, погуляйте.
И как только молодая пара покинула комнату, обратился к жене:
– Ты, Лита, не командуй, кому курить, а кому не курить, – не дома. А вот насчет албанки я хотел бы напомнить, что кое-кому впору в цыганском театре «Ромэн» выступать.
Джалита Спиридоновна сверкнула глазами, дав понять, что так этого не пропустит, и чтобы уж не быть совсем безгласной, решила добавить к своему списку еще одну претензию.
– И назвали вы девочку странно!
– Почему странно? – мирно отреагировал папа.
– Как Целиковскую в фильме «Антон Иванович сердится». Очень ей подходит, ведь наша Симочка тоже в оперетте будет петь.
– Вот-вот, – мстительно подтвердила свекровь, – нравы там известные.
Алексей Прокофьевич только махнул рукой и вернулся к теме, которая волновала всех.
– Гулять где будем, в ресторане? Какой тут самый лучший?
– Думаю, надо в Метрополе столы заказывать, – предложила Евгения Михайловна.
– Да, пожалуй, – поддержал папа, – для съемки я со своими договорюсь.
– Твои – это кто? – заинтересовался свекор.
– Мои – это Ленфильм, документалисты.
– Ого! – одобрил Берест. – А музыка какая? Или молодежь под магнитофон плясать будет?
– Ансамбль закажем.
– Если заминка какая, то у меня и своя музыка есть, трофейная, аккордеон Horch. Классная штука, доложусь вам. Из самой фашистской избушки на себе пер, и ни царапинки! А звук – заслушаешься! Мне хозяин kneipe подарил, и кружку еще, на ней что-то готическим шрифтом написано, перевести не могу.
– Перепиши, Генечка переведет, она немецкий хорошо знает.
– Да я привезу вместе с аккордеоном, сами посмотрите. Гостей-то много будет?
– Много, – сказала Евгения Михайловна, – у нас родственники.
– Только, чур, все пополам.
Джалита Спиридоновна опять сверкнула глазами.
На следующий день с утра покупали кольца, а вечером родители Леши скандалили, запершись в кухне. Долетали только некоторые фразы: «ты так бы по проволоке и ходила в своем таборе», «деньги зарабатываю я». И уже голосом свекрови: «понятно, очередная юбка замаячила». Еще через день семья Берестов уехала обратно в Киев. Папа переживал, что так и не поговорили про военные годы, а мама утешала, что успеют еще, жизнь длинная. В декабре отпраздновали громкую свадьбу с фатой, оркестром, тостами и аккордеоном Horch. Из близких семьи жениха не было никого,
– Не понимаю, – говорила Симочка, – зачем мы таскаем мальчишек с собой, если они твоей маме не нужны?
– Папе нужны, – парировал муж, – ты же видишь, как он с ними возится.
– Вот пусть папа к нам сам и приезжает, – заключала Симочка.
И как в воду смотрела…
На десятилетнюю годовщину свадьбы появился Берест-старший с подарками и сообщением о том, что Джалита Спиридоновна скрылась в неизвестном направлении, прихватив из квартиры все что было можно и нельзя.
– Как?! – изумилась Евгения Михайловна. – Вы же столько лет прожили, внуки уже!
– Как видите, ее это не остановило, – развел руками брошенный муж. – Может, надо было, как Мелитон?
– А что Мелитон? – заинтересовался Симочкин папа.
– Да у него сразу две семьи было в одной квартире, прямо гарем! И дети от обеих в таком количестве, что запутаться можно.
– Это ты брось! Хочешь, поживи пока у нас, – предложил щедрый папа.
– У вас-не у вас, но в Ленинград точно перееду. Я ж с работы ушел… Или «ушли». Времена-то какие! Союз рушится, жить не на что стало, какие-то бритоголовые по улицам бегают с дубинками. Может, у вас не так?
– У нас то же самое, – с грустью сказала Евгения Михайловна, – да еще талоны на еду ввели. Я сразу войну вспомнила…
– Ну вот, еще и талоны, а я ж прописан в Киеве. Нет, дорогие родственники, спасибо за приглашение, но я на шею к вам садиться не намерен. Погощу немного.
Алексей Прокофьевич стал вытаскивать из объемистого чемодана сало, тушки кроликов и канистры с вином.
– Проживем?
– Еще как! – подтвердил Симочкин папа.
Самое примечательное в жизни разросшейся семьи было то, что Берест каждый день выходил «прогуляться по городу» и при этом задерживался допоздна. С собой он непременно брал сверкающий перламутром Horch – говорил, что с с аккордеоном веселее. Все верили, но тем не менее это казалось странным. Деньги у свекра не кончались, что тоже настораживало. Алексей даже пытался выведать, не продал ли отец киевскую квартиру, на что получил мощный отпор.
– Да что ты все ко мне пристаешь?! Сдал я ее на полгода, а деньги вперед получил!
Это, конечно, в какой-то мере объясняло необыкновенности в поведении Береста и мирило с ними. Во всем остальном совместное бытие не приносило никаких отрицательных эмоций, даже наоборот: папа приобрел собеседника, мама – лишний повод подкрасить губы, а Леша с Симочкой – заботливую няньку для детей.
Но ничто не бывает вечным, ни плохое, ни хорошее.
В разгар июня Алексей Прокофьевич пропал. Домой позвонили из Института скорой помощи. В больницу примчались всей семьей, – благо, мальчишки находились в спортивном лагере.